Idx.       

Дмитрий Биленкин. Кем ты станешь?


- Авт.сб. "Ночь контрабандой". OCR & spellcheck by HarryFan, 12 September 2000
- Гость долго шаркал подошвами о коврик, взблескивая очками, разматывал бесконечный шарф, наконец, с отрывистым: "Нет, нет, я сам!" - стал высвобождаться из шубы. Яранцев деликатно стушевал взгляд в сторону двери, где перистальтика пола тем временем поглощала испачканный коврик. И прозевал перемену. Только что в прихожей суетился закутанный старик, теперь, вскинув всклокоченную бороду, на Яранцева решительно глядел жилистый, сухопарый Дон-Кихот в очках. - Прошу, - подавив изумление, сказал Яранцев. - Чем обязан? Это старомодное выражение как-то само собой слетело с его губ. - Я из студии и по поводу Мика. - Он что-нибудь натворил? - вырвалось у Яранцева. - Натворил? - брови старика укоризненно сдвинулись. - Вы не то слово выбрали. Никакое производное от глагола "творить" не должно, не может иметь негативного смысла, ибо это великое, величайшее слово! - Извините. Так в чем же дело? - В том, - старик понизил голос, - что Мик готов совершить преступление. Яранцев похолодел. Разом ожили все страхи, все опасения. Всегда, с самого дня рождения Мика он жил под гнетом вполне осознанной тревоги. - Продолжайте, - глухо сказал он. - Как отец, я должен знать все. Какое преступление? - Самое тяжкое, какое человек может совершить по отношению к самому себе. Мик бросает студию! Облегчение было так велико и неожиданно, что из горла Яранцева вырвался хриплый смех. Усы старика возмущенно встопорщились. - Поверьте, тут не до смеха! - вскричал он. - Если вы, как отец, не понимаете... - Простите, - сказал Яранцев. - Я постараюсь все понять. Только давайте с самого начала. Итак, Мик собирается бросить студию. Жаль, он, кажется, достиг у вас кое-каких успехов. - Кое-каких? О нет. Не кое-каких - выдающихся! - Вот как? Это для меня новость... "И прескверная, - подумал Яранцев. - Я так боялся отпугнуть Мика чрезмерным контролем, что это обернулось непростительным упущением. Остальные, впрочем, тоже хороши!" - Мик замкнутый парень, - продолжал он вслух. - Но я справлялся в студии ("Не я, другие, но это неважно"). Тем не менее информация, которую мне дали... - Она не могла быть иной, - старик нахмурился. - Мик своеобразный юноша, и похвалу приходилось строго дозировать. "Своеобразный? Уж это точно..." - Подождите, - старик вдруг насторожился. - Вы, говорите, справлялись в студии? Это когда же? - Я уже сейчас не помню... Видимо, я не с вами разговаривал. - Странно, странно! Я не только учитель Мика, но и руководитель студии, должен бы знать. Меж тем... - Я тоже кое-что должен бы знать об успехах Мика, однако, как видите, не знаю, - поспешно перебил его Яранцев. - Впрочем, дело, насколько я понимаю, не в этом. Мик собирается бросить студию, вы же считаете, что он допускает ошибку. - Громадную, непростительную! Ведь он прирожденный мыслетик! - Это точно? - недоверчиво спросил Яранцев. - Вам мое имя, имя Андрея Ивановича Полосухина, очевидно, ничего не сказало, - старик гордо выпрямился. - Не в претензии. Но вы можете спросить Сегдина, можете спросить Беньковского, - надеюсь, эти фамилии вы слышали? Они подтвердят, да, да, они подтвердят, умеет ли Полосухин оценивать талант. - Верю, верю! Просто это слишком неожиданно. Мик - прирожденный мыслетик! Кто бы мог подумать! "Да уж, конечно, этого предположить никто не мог..." - Я вот что скажу, - старик поднял палец. - Пояснение необходимо, поскольку мыслетика, если не ошибаюсь, не входит в сферу ваших умственных интересов, а я надеюсь иметь в вашем лице убежденного сторонника. Многие представляют себе мыслетику всего лишь как новый вид искусства, тогда как она синтез, вершина давних устремлений художника... - Да, да, пожалуйста, продолжайте, - Яранцев, не в силах усидеть, взволнованно прошелся по комнате. - Я внимательно слушаю. Но слушал он рассеянно. Он достаточно разбирался в мыслетике, а вот собраться с мыслями не мешало. Мыслетика? Что ж... Новое, многообещающее, сложное искусство. Конечно, синтез. Сплав живописи, скульптуры, стереокино, а может, еще и драматургии с биотоникой, с голографией. Прямое, без участия рук творение световых образов, абсолютно невещественных, но если надо, неотличимых на взгляд от действительности. Сидит человек и думает, а сложная аппаратура, улавливающая мысль, преображает фантазию в краски, движение, звук, придает видениям ума форму, телесность, мнимую и все же подлинную, как сама жизнь. Третья природа? Во всяком случае, не просто синтез новейшей техники с древнейшими видами искусства, а качественно иная ступень самого искусства. Еще немногие владеют новым и непривычным языком. Так же, как в первые годы кино: есть новый могучий способ выражения действительности, мало творцов, которые вдохнули бы в него жизнь. И Мик - надежда? Немыслимо, непостижимо! Хотя... Кем стал бы способный физик в эпоху, когда не существовало физики? Жрецом? Кинорежиссер до возникновения кино? Неужели может быть так, что иногда сама природа предопределяет человека к одной, строго определенной деятельности, а если такого места в жизни не оказывается, то судьба его идет нелепым протуберанцем? Спекулятивные рассуждения, ничегошеньки мы толком не знаем... Что, что? - ...А вместо этого, вместо этого ваш мальчик хочет быть освоителем! Вам это известно? Яранцев кивнул. Верно, Мик жаждет осваивать дикие планеты. Любопытная ситуация! Наталкивающая на некоторые размышления и, пожалуй, выводы, с которыми, впрочем, не стоит спешить. - Так, - заключил Яранцев. - И вы хотите, чтобы я отговорил Мика. - Вот именно: настаиваю. - А если второе увлечение сильнее первого? - Ни а коей мере! Это всего лишь зуд мускулов и подогретая всеобщим интересом романтика космических далей. Творчество, создание ценностей ума и чувств, а не грубый набег на девственные просторы, уверяю, вот истинное его призвание! - Набег? - удивленно переспросил Яранцев. - Какая неожиданная ассоциация! - Почему же? - буркнул старик. - Схватка со стихиями, полезная и достойная сама по себе, требует от человека качеств меча, иначе промах и гибель. - Характер Мика, по-вашему, не годится для битв? - Не о том забота! - последовал уже слегка раздраженный ответ. - Есть перспектива большая, есть меньшая, и опрометчивый выбор - потеря для общества, еще горшая - для человека, который... Украдкой Яранцев взглянул на портрет Мика. Со стены смотрело скуластой, обветренное, не слишком красивое лицо юноши, в котором, однако, угадывался характер. Светлые глаза жадно вбирали мир; была в них и задумчивая углубленность, словно их обладатель прислушивался к чему-то внутри себя. Интересное, неустоявшееся и, надо признать, вовсе не исключительное лицо современного юноши. Современного? Разумеется, а какого еще? Старик на лету перехватил взгляд Яранцева. - Я не предсказываю ему лавров в искусстве, но избавьте его от заведомо чуждой ему судьбы! - с пафосом произнес он. - Судьба... - тихо сказал Яранцев. - Много ли мы знаем о ее слагаемых? У меня к вам вопрос. Не будь мыслетики, могли бы способности Мика в принципе так же ярко проявиться, допустим, в живописи? - Нет, - старик затряс головой. - Нет. - Почему? - Это легче почувствовать, чем объяснить. Видите ли, живопись или даже ваяние - статичные искусства. Не в смысле экспрессии, а в смысле... э... Если на холсте мчатся кони, способны вы представить их себе вне и помимо пространства картины? Можете вы услышать звон их подков в зале, ощутить подле своего лица горячий ветер галопа? - Трудновато. - Вот! А мыслетика - это мощь созидания целого мира. Не образа, не слепка, а самого мира! Она требует... гм... пространственного напряжения, динамичного выражения всех чувств... Я, верно, туманно говорю, терминология, к сожалению, не разработана и... - Можно ли сделать вывод, что мыслетика требует некоторых качеств характера, совсем не обязательных для живописи? - Простите, я не психолог. Но до некоторой степени... Да, пожалуй. Но мы опять не о том говорим! - Разве? Будем логичны. Вы хотите подавить в Мике стремление к риску и схватке, пусть временное, опрометчивое, но властное. Допустим, он поддастся нам, хоть я в это не верю. Но кем он станет тогда? - Как, я не убедил вас? - Нет. - Вы отказываетесь мне помочь? - Безусловно. Старик неподвижно уставился на свои руки, и эти руки, в скрученных темных венах под пергаментной кожей, вдруг показались Яранцеву корневищами некогда сильного, но теперь одряхлевшего тела. - Не расстраивайтесь, - мягко сказал он. - Уйдет Мик, будут другие, может, куда более способные... - Тогда так, - рука сухо и неожиданно ударила по столу. - Вы не пожелали принять мою позицию, но я пойду до конца. Вы, конечно, знаете о "праве на талант". - Это еще что? - воскликнул Яранцев. - Уж не собираетесь ли вы им воспользоваться? - Именно! Именно собираюсь! - в комнате словно пронесся звук боевой трубы. - Право гласит: человек волен распоряжаться своим талантом, если его приложение не направлено на преступления или если человек не губит его своим поведением. В последнем случае, поскольку гибель таланта наносит ущерб всему обществу, оно имеет право, не прибегая к принуждению, воздействовать на личность. Я докажу, что такое вмешательство в судьбу Мика необходимо! - Вы отдаете себе отчет в последствиях? - Яранцев был готов и вспылить и рассмеяться. - Существует и ответственность общества: лица, препятствующие проявлению таланта, равно как и развитию личности, несут строгую ответственность. Вас это не смущает? - Нет, потому что мне дорого будущее Мика, - последовал непоколебимый ответ. "Вот так история! - подумал Яранцев. - Если все пустить на самотек, то, быть может, этот фанатик своего и добьется. Тогда Мика просто-напросто - сам он ничего и не заподозрит - провалят на вступительных экзаменах. На второй и, уж безусловно, третий раз его все равно примут, так как упорство - признак стойкого влечения к профессии. Но надо ли его подвергать таким испытаниям? Освоение планет... Для опыта неплохо бы убедиться, что же туда его тянет - мода или наследственные черты характера? Может, оставить все идти своим чередом? Нельзя, слишком грубое вмешательство. Исключительное, а этого быть не должно. Значит, попытку надо пресечь. Сделать это, конечно, можно, но скольких людей придется тогда ввести в курс дела? Рискованно..." Размышляя, Яранцев наблюдал за стариком. Тот словно так и замер с поднятым копьем, готовый к отпору, готовый стоять насмерть. Воистину Дон-Кихот. Только стариковские пальцы дрожат, только слезящийся глаз скошен на портрет Мика, и в нем такая тоска... "Да он же его любит! - ахнул Яранцев. - Все, все это из любви к Мику, к самому талантливому, может быть, последнему ученику, в котором вся надежда, на которого нерастраченная нежность... Отсюда - ведь для его же блага! - попытки уберечь и направить. А неблагодарный Мик... Неблагодарный? Мик был угнетен последние дни. Я-то, слепец, подозревал неразделенную любовь, а тут, похоже, совсем, совсем другое... Да, это так. Ах, мальчик, мальчик, если бы ты знал себя таким, каким ты был когда-то..." - Внуков у вас нет? - внезапно спросил Яранцев. Старик вздрогнул. - Нет... Простите, какое это имеет отношение? - И детей тоже не было, - уверенно продолжил Яранцев. - Но это действительно не имеет никакого отношения к тому, что я хочу сказать. Кто такой, по-вашему, Мик? - Как это? - опешил Полосухин. - Мик - это Мик, как вы - это вы, а я - это я. - Не совсем, - возразил Яранцев. - Вы - это вы, я - это тоже я, а вот Мик... Недавно, говоря о его намерениях, вы обронили слова "набег" и "меч". Случайность? - Не понимаю вас! - Должны понять, - властно сказал Яранцев. - Освоение планет, борьба со стихиями потянули у вас цепочку: набег, меч... Дальше, дальше, что приходит вам на ум? Не думая, быстро, подсознательная ассоциация, ну? - Варварство, нелепость... - поддавшись напору, пробормотал старик. - Но... - Имена, с этим связанные? Набег, варварство - кто? - Чингисхан, Аттила... - Стоп! Мик и есть Аттила. Стеклянными глазами старик уставился на Яранцева. - Верно! - вскричал он тоненько. - Так относиться к своему дарованию может только варвар! - Вы не поняли, - понизив голос, сказал Яранцев. - Не в том дело, что Мик с вашей точки зрения поступает как варвар. Он по рождению варвар. Он Аттила. Тот самый "бич божий", который полтора тысячелетия назад опустошил Европу. В нем мозг Аттилы, кровь Аттилы, это вовсе не иносказание, он _Аттила_! - Оч-чень интересно, - ледяным тоном сказал старик. - Как прикажете истолковать? Исключив весь этот бред... - Никакой это не бред, - устало сказал Яранцев. - Могилу Аттилы нашли и раскопали четверть века назад, а любая уцелевшая клетка тела хранит генетическую программу всего организма. Такие клетки отыскались, остальное было делом эмбрионотехники - и не таким уж сложным. Родился, воскрес, был создан - это уж как хотите - младенец Аттила. У нас детей не было, мы взяли его. Со смертью Магды Аттилу-Мика воспитываю я один. Теперь он вырос... Вот и все. На этот раз слова, сказанные столь буднично и просто, дошли. Сжалось, как-то усохло тело старика, съежилось, потемнело от множества новых морщин лицо, а борода, усы выделились, будто побелели, и стали главенствующими на этом опустошенном лице. Так длилось с минуту, потом глаза ожили, точно сквозь гарь пробился светлый ключ. - Почему... почему же Мик? Голос прошелестел так тихо, что Яранцев не вдруг его расслышал, а расслышав, не сразу уловил смысл вопроса. - Просто мальчика надо было как-то назвать! - Зачем? - Что зачем? - Все... - Но это же ясно! Проблема среды и наследственности. Вот новорожденный Аттила. А вот наше общество. Что выйдет теперь из кровавого насильника? - Вы стали ему отцом... - Да. - Так требовал эксперимент... - Ну да. - Ненавидя прошлое Мика, остерегаясь его задатков, пугаясь проявлений характера... Яранцев нахмурился. - Пережитое - пережито, - сказал он резко. - Оставим это. Старик сорвал очки, словно они увидели нечто такое, чему не должны быть свидетелями. Помедлил и спросил, не глядя на Яранцева: - Мик, конечно, не знает, кто он? - И никогда не узнает, - твердо ответил тот. - Это тайна немногих. - Даже если я ему скажу? - Вы не скажете. - Тоже верно... - старик кивнул. "Мне о многом придется умолчать", - с горьким восхищением и жалостью к Яранцеву подумал он, чувствуя себя разбитым, беспомощным перед ослепительным, грозно-непредсказуемым величием того, что дерзнули сделать эти непонятные ему люди. Недаром он ощутил что-то глубоко личное еще в той, самой первой работе Мика. Той, где по равнине, безнадежно зеленой и гладкой, к горизонту отчаянно спешила крохотная фигура ребенка. А с неба, смятенно и пристально, как бы заклиная беду, на ребенка смотрело похожее на глаз солнце. То же самое выражение старик уловил теперь во взгляде Яранцева. Того, кто был отцом Мика и воспитателем Аттилы. Кто знал и действовал, любил и страшился, растил сына и ставил над ним эксперимент. И кто, очевидно, так и не понял, почему Мик стремится уйти подальше от дома.