Idx.       

Евгений Бенилов, Юлия Беляева. Проделки купидона


© Евгений Бенилов, Юлия Беляева Email: Eugene.Benilov@ul.ie Оригинал этого файла расположен на домашней странице автора http://www.ul.ie/~maths/benilov/rv3/index_koi.html
Нижеследующие отрывки, в числе трх, попали к нам в разное время и из разных источников. Тем не менее, есть основания предполагать, что описывают они одно и то же событие -- хотя и с разных точек зрения (последнее обстоятельство, по нашему мнению, представляет собой их главную ценность). Мы публикуем эти отрывки в оригинальном виде, не редактируя -- за исключением лишь нескольких изменений цензурного характера, внеснных в третью часть.

Авторы

1.

Я до сих пор часто вспоминаю тот жаркий день в июне 1988-го, но понять, почему вс так произошло -- не могу. И именно поэтому, наверно, появилось ощущение неизбежности: ибо как я мог изменить исход событий, не понимая их причин? Но это -- теперь ... А в разгаре происходившего, и даже некоторое время после развязки, мне казалось, что вс ещ окончится хорошо ... Не может же Господь Бог послать мне такой подарок -- и в сей же миг отнять его обратно! А что она, Рита, была послана мне, я почувствовал сразу -- лишь только увидал е в вестибюле НИИАНа. Почувствовал не сердцем, а (как ни дико это звучит) циркулирующими в мом теле мужскими гормонами ... чем-то, всегда существовашим во мне вопреки бесполому воспитанию в интеллигентной московской семье, вопреки математической и музыкальной школам и кандидатской диссертации. И я точно знал, что ошибка исключена -- исключена стопроцентно, с абсолютной уверенностью -- с какой стоящий на стартовой черте будущий олимпийский чемпион знает наверняка, что через девять с небольшим секунд первым прикоснтся грудью к финишной ленточке. И с самого первого взгляда я почувствовал, что она ощущает то же самое. (Мне кажется, что все люди -- и мужчины, и женщины -- кроме, разве что, самых самопогружнных -- чувствуют такое безошибочно и сразу.) Брошенный искоса взгляд, бархатный тембр голоса ... "Я вас могу к нему проводить." -- "Премного благодарен. Особенно, если вы по пути покажете мне буфет ... я хочу выпить кофе." Пароль -- отзыв. "Если только это не слишком в сторону от того места, куда вы направляетесь." -- "Не слишком ... я, пожалуй, составлю вам компанию ... в смысле, тоже выпью кофе." Отзыв -- пароль. Туфли-лодочки ритмично стучат по неровному, со вздутиями паркету, справа и слева громоздятся пыльные коленкоровые двери и облезлые стены. "Меня зовут Игорь, я работаю в Университете." -- "А-а, так вы наш сегодняшний докладчик ... очень приятно! А меня зовут Рита. Я работаю в здешнем Отделе Оптики." От ничего (или, наоборот, вс) значащих слов у меня по низу живота разливается ровное тепло. Е чрные блестящие волосы аккуратно острижены выше плеч (кажется, это называется каррэ); под широким сарафаном угадываются длинные полные ноги; пышные бдра покачиваются при ходьбе влево-вправо, влево-вправо, влево-вправо ... совсем непохожа на "научную барышню". Возраст -- лет двадцать пять. "А я и не знал, что в НИИАНе есть такие симпатичные сотрудницы." -- сказавши это, я краснею от банальности и топорности комплемента. Но ничего страшного не происходит (кокетливая улыбка через плечо, изящный жест маленькой загорелой ладони). Поворот направо -- поворот налево -- сквозь тяжлые двойные двери -- в душный тмный буфет. В матовые от уличной грязи окна видны нижние половины немногочисленных по такой жаре прохожих ... а я и не заметил, как мы оказались на полуподвальном этаже. "Буфет у нас не очень ... после семинара, если хотите, зайдите к нам в отдел -- я вам сварю нормальный кофе." Нас овевают запахи застывшей подливки и прокисшего компота; жирная буфетчица в халате, испещрнном кровавыми пятнами от борща, звонко кричит на горстку понурых посетителей. "Вы знаете ... мне, вообще-то, кофе сейчас не хочется ... -- я улыбаюсь, -- Я попросил вас отвести меня в буфет лишь затем, чтобы подольше побыть в вашем обществе." Она тоже улыбается и, кажется, пытается заглянуть мне в глаза, но я не могу оторвать взгляд от выреза е сарафана ... пауза постепенно становится неприличной. "А вот после семинара зайду с удовольствием ... -- я, наконец, смотрю ей в лицо, -- В какую комнату?" -- "В 134-ую." Она с деланной сердитостью наклоняет голову набок (чрные смешливые глаза, чрные удивлнные брови, алые губы сердечком и длинная нежная шея). Мне до смерти хочется конснуться е горла -- там, где под смуглой кожей трепещет тонкая синяя жилка. "Но если вы вс ещ хотите "составить мне компанию", то я, как честный человек ..." В окне над е головой появляется морда изнывающей от жары собаки-сенбернара -- на ошейнике болтается добела раскалнная медаль; из полураспахнутой, как форточка, пасти свисает язык и текут слюни. "А к Известняковичу вас провожать? Или же вы и с этим..." В окне проплывает отягощнная мехом собакина шея, потом громоздкое тело и, наконец, тяжловесный, будто бронзовый, хвост. В раскалнном воздухе подвала густо витают пылинки. "Грешен. -- мы с Ритой, наконец, встречаемся глазами и смемся, -- Если вы обещаете не исчезать после семинара, то я, пожалуй, найду его комнату сам." Неожиданно наступает пауза -- улыбка с е лица исчезает, лоб хмурится: она принимает решение. Пауза затягивается ... мне становится страшно, ибо я замечаю на е руке обручальное кольцо (прямой, как линейка, солнечный луч протянулся к нему из окна -- отразился от тмно-жлтого, почти красного, металла -- и, наконец, вонзился мне в правый глаз). "Не исчезну. -- черты е лица расслабляются, -- И в любом случае приду на семинар." Рита поворачивается на каблуках и плавно удаляется в сторону лифта. До сих пор не пойму, что именно в ней подействовало на меня столь сногсшибающим образом. Несомненная внешняя провлекательность?... Открытость и дружелюбие?... Интерес к моей собственной персоне?... Не знаю ... Могу лишь сказать, что ничего другого за те две минуты, в течении которых она вела меня к буфету, рассмотреть было невозможно. Потом я разговаривал с Мишкой Известняковичем, ещ потом происходил семинар (Рита сидела в последнем ряду и улыбалась мне всякий раз, когда я на не глядел -- то есть, в течение всего доклада). Наконец я закончил -- ответил на вопросы слушателей -- те поблагодарили меня вежливыми аплодисментами и стали выходить из зала; Рита -- вместе со всеми. "Ну чего, по пивку?" -- игриво предлагает Мишка; "В другой раз, старик ... -- лепечу я фальшиво-озабоченным голосом, суетливо запихивая в портфель прозрачки, -- Я сейчас тороплюсь, ни минуты нет ..." Я догоняю Риту у сaмой е комнаты. На пыльно-красном дермантине -- белый квадратик с тремя мелко напечатанными фамилиями. Внутри -- книжные полки по стенам, три стола, пять стульев и одно кресло. "Мои соседи в отпуске. -- объясняет Рита, заходя в комнату, -- Садитесь." Я опускаюсь в разорванное в двух местах кресло, она вытаскивает из шкафа пачку с кофе. Происходит ознакомительный диалог ("Вы что кончали?... А я -- Университет."), перемежаемый технически-бытовыми подробностями ( "Вот сахар -- сколько вам ложечек?"). Мой взгляд прилип к вырезу ритиного сарафана -- от жары, горячего кофе и (может быть) волнения е кожа чуточку влажна ... что, почему-то, делает е ещ привлекательней. "Где вы так загорели?" ... "Ещ чашечку?" ... "А у кого делали диссертацию?" ... "Нет, в Ленинграде." ... Я вдруг замечаю, что обручальное кольцо исчезло с е руки -- мои ладони внезапно становятся мокрыми от пота. "Что вы делаете сегодня вечером?" -- "Ничего." -- "Могу ли я пригласить вас в кино?" -- "На что?" -- "А какая разница?" Она смется (ярко-пунцовые губы широко раздвигаются; голова запрокидывается назад, открывая нежное незащищнное горло -- отчего меня опять бросает в жар). "Кстати, вечера ждать вовсе необязательно -- я могу уйти с работы хоть сейчас." -- "Может, тогда не в кино?... Сейчас самое пекло ..." -- "Вы правы, лучше в парк." Интересно устроен человеческий мозг: я не помню почти ничего из того, о чм мы с ней говорили -- разве что отдельные, обрывочные фразы ... а вот ощущения врезались в память дословно, добуквенно -- и, как мне сейчас кажется, навсегда. Например: мы выходим из НИИАНа -- и по всем нашим чувствам ударяет жара. (Не только по осязанию, но и по остальным четырм тоже.) Мы собираемся переходить дорогу ... с замиранием сердца, я беру Риту за руку. Она вздрагивает и украдкой оглядывается (проверяя, можно ли нас увидеть из окон НИИАНа), но руку не отнимает. Я перехватываю е взгляд, она перехватывает мой ... мы синхронно улыбаемся. И вдруг мне становится ясно, что я могу е поцеловать -- я наклоняюсь к е лицу. Она закрывает глаза (мо сердце вот-вот выпрыгнет из груди) ... но раздатся сиреноподобный вой, и мы чудом выпрыгиваем из под колс проносящегося мимо грузовика. "Не торопись. -- еле слышно (в уличном шуме) выдыхает Рита, -- У нас есть ... -- она делает паузу, подбирая правильные слова, -- ... вся оставшаяся жизнь." Сквозь густой загар на е лице я вижу, что она краснеет. Значение сказанного с трудом пробивается сквозь окутывающий меня дурман. Следующий эпизод: мы идм, почти бежим, по набережной Москвы-реки вглубь Парка Горького. На моих губах рдеют невидимые никому, кроме Риты, отпечатки е поцелуев; на е грудях, под кружевным лифчиком рдеют невидимые никому, кроме меня, отпечатки моих ладоней. Раскалнный асфальт проминается под ногами, в лицо бьт знойный июньский ветер, липы яростно шелестят пыльными листьями и с завистью заглядывают в мутные воды Москвы-реки. В висках у меня стучат отбойные молотки ... я едва соображаю, куда мы направляемся (или, вернее, куда я тащу Риту), -- а вслух нудно проклинаю припршегося в облюбованную нами беседку пенсионера. Рита молчит и, кажется, о чм-то думает. Вдруг я -- неожиданно для самого себя -- резко останавливаюсь ... несколько долгих секунд мы смотрим друг другу в горячечные лица. "Пойдм ко мне домой ..." -- наполовину спрашиваю, наполовину утверждаю я. "Пойдм." Смысл сказанного постепенно пробивается в мо сознание сквозь удары пульса ... я поворачиваюсь и тащу Риту назад к выходу из парка. Вихрем проносятся: несколько остановок на троллейбусе, несколько остановок на метро. Перед моими глазами -- в обрамлении непрерывно меняющихся посторонних физиономий -- Рита. Мы почти не разговариваем. Я наблюдаю за стремительной, как ртуть, сменой выражений на е (обращнном сейчас внутрь) лице и стараюсь угадать, о чм она думает. Отсутствующее выражение ... затем нахмуренные брови ... затем просветление (это -- е глаза останавливаются на мне) ... тут же испуганный взгляд куда-то вбок ... Из-под сарафана на е правом плече выглядывает брителька лифчика ... я мысленно достраиваю его целиком, потом закрываю глаза и рисую в воображении части ритиного тела, заполняющие этот предмет туалета ... "Игорк! -- громовой раскат ласкового шпота бьт меня по барабанным перепонкам, -- У меня останутся на руке синяки ..." Я вздрагиваю и отпускаю е запястье ... "Извини, малышка." Затем: мы едем на эскалаторе, Рита -- лицом ко мне и на одну ступеньку выше -- так, что наши глаза находятся на одном и том же уровне. Е ладони -- у меня на плечах, мои ладони -- на е бдрах (именно на бдрах, а не на талии) ... сквозь свободную и прохладную ткань сарафана ощущаю горячее гладкое тело. Следующее воспоминание: мы едем в кабине лифта и целуемся -- Рита слабо сжимает мои руки, как бы не давая им воли ... но при этом знает, что я в любой момент могу освободиться. Я наслаждаюсь своей властью над ней, она наслаждается моей временной покорностью. Затем на несколько минут время опять стало почему-то непрерывным: насильственно-спокойно мы проходим по лестничной площадке, я отпираю дверь. К моему облегчению ни гошкиных игрушек, ни иркиных комбинаций в прихожей не валяется (хотя, с другой стороны, чего мне бояться?... Рита ведь тоже замужем). Я веду е в мою спальню, плотно закрываю за нами дверь и обнимаю ... мо спокойствие куда-то исчезает, пальцы начинают трястись -- так, что я не могу расстегнуть е сарафан. Рита приходит мне на помощь, и пока она сражается с пуговицами, я смотрю на е лицо: глаза плотно зажмурены, губы сжаты в ниточку ... ни дать, ни взять -- Александр Матросов за секунду до свершения своего самоубийственного подвига. Наконец сарафан сдрнут -- он взлетает в воздух и планирует на гладкий блестящий паркет; сверху приземляются (уже знакомый мне в подробностях) белый кружевной бюстгальтер и (ещ не исследованные) белые кружевные трусики. Пока я раздеваюсь, Рита стоит посреди комнаты, зажмурившись: подбородок вздрнут, лицо рдеет, как мак, руки опущены по швам ... контраст между шоколадным загаром "открытых" частей тела и молочная белизна "укромных" сводит меня с ума и отнимает дар речи. Я хочу что-то сказать, но из губ исторгается лишь нечленораздельный хрип ... откашливаюсь ... пытаюсь сказать ещ раз, но не могу облечь свои желания в слова ... молча подвожу Риту к постели и толкаю. Она падает на спину, не расжимая век; я ложусь рядом. В течении нескольких секунд происходит неловко-безошибочная подгонка двух тел ... Рита раскрывается навстречу мне, как влажный тропический цветок; я крепко прижимаю е руки к постели -- так, чтобы она не могла шевельнуться. "Открой глаза ... -- шепчу я, -- Когда я буду овладевать тобой, я хочу смотреть тебе в глаза." Она подчиняется ... и сквозь е замутннные зрачки я с торжеством наблюдаю, как моя плоть вторгается в не, заполняет е целиком и вытесняет вс остальное. Затем время опять потеряло свою непрерывность -- следующие несколько десятков минут оставили в моей памяти лишь отдельные картинки. Например: распахнутое настежь окно, задрнутая штора развевается под ударами знойного ветра. Я лежу на кровати и смотрю, как Рита пытается достать с верхней полки какую-то книгу (обнажнное тело вытянуто в струнку, лицо -- сосредоточено). Какая это была книга и зачем ей понадобилась -- не помню. "Тебе сколько лет?" -- вдруг спрашиваю я; "Двадцать шесть. -- оборачивается Рита, -- А тебе?" В е ушах блестят крошечные серебряные сержки, и я наконец понимаю, почему у меня саднит поцарапанный язык. "Тридцать один." -- отвечаю я. Потом: мы стоим в душе -- по моим плечам бьют упругие струи воды -- под моими руками скользит упругое ритино тело. Е волосы намокли и потеряли прямоугольные очертания каррэ ... мокрые руки гладят меня по спине ... мокрые губы целуют шею. Я легонько нажимаю на е плечи, и она покорно опускается на колени ... Когда время возобновляет сво непрерывное течение, мы лежим в обнимку на кровати у меня в комнате. Будильник на тумбочке показывает 17:35. Тплый сквозняк ласково гуляет по моей коже, огромные чрные глаза Риты в упор смотрят мне в лицо. Взгляд е тревожен, лоб нахмурен. О чм она сейчас думает?... "О чм ты сейчас думаешь?" -- "О тебе ... почему я в тебя так сильно влюбилась." -- "И почему же?" -- "Долго объяснять." Е ответ звучит с нехарактерно резкой интонацией ... я с удивлением отстраняюсь. "Я тебе обязательно расскажу, Игорк ... -- Рита ластится ко мне, покрывает мо лицо лгкими поцелуями, -- ... только не сейчас, ладно?" Я встаю с постели: "Ужасно хочется есть ... как насчт того, чтобы чем-нибудь закусить?" Она садится и обводит комнату глазами в поисках своего сарафана. "Не надо. -- я удерживаю е за руку, -- Мне нравится смотреть на тебя обнажнную." Она улыбается, и мы выходим в коридор. Узкие ритины ступни неслышно ступают по блестящему паркету, мои ступни почему-то шлпают. Громко скрипит кухонная дверь. "Какой у тебя порядок! -- улыбаясь, говорит Рита, -- Ты жившь с мамой?" Мне не хочется отвечать на е вопрос ... я лезу в холодильник: "Молоко будешь?" Где-то в недрах квартиры хлопает от сквозняка дверь. "Подожди, Игорк ... -- среагировав на тревожную интонацию, я оборачиваюсь, -- Ты что, женат?" В ритином взгляде написано болезненное недоумение. "Да." -- коротко отвечаю я. "А где твоя жена?" -- "Уехала на дачу." Несколько секунд Рита молчит ... на е лице вспышками меняются выражения -- так быстро, что я не успеваю зафиксировать ни одного из них. "И дети есть?" -- "Сын. Шесть лет." Наступает молчание, перемежаемое воркованием голубей и криками детей внизу во дворе ... "Что ты теперь намерен делать?" -- спрашивает она деланно-спокойным голосом. "А что ты?... -- парирую я, чтобы выиграть время, -- Только не говори, что ты незамужем ..." Гордый своей наблюдательностью, я собираюсь объяснить, как я догадался, но Рита меня перебивает: "Знаешь, куда исчезло мо обручальное кольцо?" И действительно, куда?... положила в сумочку, оставила на работе?... Какое это имеет сейчас значение?! "Я выкинула его в урну." Меня как будто ударили палкой по голове ... я смотрю на не, как на опасную (для самой себя) сумасшедшую -- но она, кажется, этого не замечает. "У меня не было ни малейшего сомнения, что ты испытываешь ко мне такие же чувства, какие я -- к тебе ... -- ритин взгляд сначала мягчает, потом внезапно прорывается тревогой и болью, -- Пожалуйста, скажи мне, что я не ошиблась." Меня пронизывает смесь жалости и удивления ... я не знаю, что ответить. За кухонным окном шелестят верхушки тополей. "Ты -- самая желанная, самая привлекательная женщина, какую я когда-либо встречал ... -- по выражению е лица я понимаю, что это не то, чего ей хочется услышать, и неуверенно добавляю, -- Я думаю, что я тебя ..." -- выговорить слово "люблю" не удатся. Мне почему-то вспоминается наша с Иркой свадебная фотография (иркина голова доверчиво и уютно склонена мне на плечо, на лице -- ясная безмятежная улыбка) ... я краснею и умолкаю. Рита молчит, в е чрных глазах -- непрерывно меняющиеся отблески скрытых от меня эмоций ... Почему я ощущаю себя виноватым перед ней?... Виноватым в чм? Лучи закатного солнца придают е коже красноватый оттенок (она стоит на пороге кухни) ... я вдруг опять замечаю е наготу. В глубине квартиры раздаются неясные шумы: то ли сквозняк шелестит свалившейся на пол газетой, то ли бормочет не до конца прикрученное радио в иркиной комнате. Я вдруг замечаю, что у Риты замечательная осанка -- ноги выпрямлены и сведены вместе, плечи расправлены, грудь торчит вперд. Возбуждение овладевает мной опять -- я поворачиваясь в полоборота и стараюсь незаметно прикрыться рукой ... Господи, пошли мне что-нибудь сказать!... "А какие чувства испытываешь ко мне ты? -- наконец спрашиваю я и внезапно понимаю, что задал правильный вопрос, -- Какие эмоции, кроме сексуальных, ты можешь чувствовать ко мне, если мы встретились несколько часов назад и почти не разговаривали?" Ощущение вины перед ней исчезает и тут же возвращается раздражением. "Что ты вообще обо мне знаешь?... За что, за какие достоинства ты могла полюбить меня как человека?!" Цепочка всполохов в ритиных глазах резко обрывается, губы оживают -- но произносимые ими слова не являются ответами на мои вопросы. "Я тебя сейчас о чм-то спрошу, -- по е лицу пробегает гримаса боли, -- и ты должен сказать мне правду." Я стою, опершись рукой на прохладную поверхность холодильника, жду. "Сколько у тебя было любовниц с того момента, как ты женился?" Смысл вопроса доходит до меня в несколько этапов ... я открываю рот, чтобы ответить ... закрываю опять ... открываю снова ... с кристальной ясностью понимаю, что правдивый ответ закончит наш роман сразу и навсегда. Ужас потерять Риту схватывает меня ледяной ладонью. "Какое это имеет значение?!" -- с фальшивым возмущением восклицаю я. "Сколько у тебя было любовниц?" -- повторяет Рита ровным голосом. Чтобы выиграть время, я пересекаю кухню и сажусь на табуретку. "Поверь мне ... -- я вижу, что слова отскакивают от не, как горошины, но вс равно продолжаю говорить, -- Клянусь здоровьем Гошки: то, что я чувствую к тебе -- уникально и неповторимо ... я не испытывал такого ни к любовницам, ни к жене, ни к чрту, ни к дьяволу!!" Рита упрямо молчит ... раздражение бросается мне в голову и пульсирует в висках тупыми равномерными ударами ... "Ну хорошо, сейчас я тебе скажу. -- несколько секунд я сосредоточенно шевелю губами, -- Дай только подсчитать ... а то ведь ошибусь, не дай Бог, в заблуждение тебя введу ... -- я осознаю абсурдность происходящего, но остановиться не могу, -- Восемнадцать ... или подожди, кажется, одну пропустил ... для ровного счта скажем, двадцать." На несколько секунд воцаряется тишина. "Это правда?... ты не шутишь?" -- "Правда. -- злобно подтверждаю я, -- Не шучу. Всегда был неравнодушен к женскому полу." Рита поворачивается и идт, почти бежит обратно в мою спальню. Быстрая россыпь лгких шагов, хлопок двери. "А чего бы ты хотела? -- кричу я ей вслед, -- Чтобы после нескольких часов, проведнных с незнакомкой ... пусть даже прекрасной, я бросил маленького ребнка и жену, с которой прожил девять лет?..." Ответом мне -- молчание. "Тебе ведь ребнка оставлять не придтся ... если у тебя вообще есть ребнок ..." Сквозь оправдательно-обиженную чушь до меня внезапно доходит, что у нас с Ритой вс кончено, и я осекаюсь на полуслове. Мо раздражение сменяется ужасом ... сердце ухает вниз, будто с американской горы ... "Подожди, дай мне хоть сколько-нибудь времени! -- я встаю и иду, непрерывно ускоряя шаг, по коридору, -- Может, я сумею полюбить тебя нужным тебе способом! -- со лживостью этой фразы может соперничать лишь е смехотворность. -- Подожди!" В тот момент, когда я достигаю двери своей спальни, та раскрывается; на пороге -- полностью одетая Рита. Глаза е сухи и смотрят сквозь меня, лицо перекошено болью ... она меня не видит. Я вытягиваю руку, загораживая ей путь. Е зрачки вспыхивают мимолтным вниманием. "Пропусти меня, пожалуйста. -- е голос хрипл, но тврд, -- Если тебе меня хоть чуточку жалко, ты меня сейчас пропустишь." Я понимаю, что это -- мой последний шанс что-то ей сказать. "Я честно ответил на твой вопрос. -- чтобы скрыть судорожное дыхание, я стараюсь выговаривать слова как можно чтче, -- А теперь прошу выслушать меня." Ритины глаза смотрят в мои глаза -- она меня, кажется, видит. "Ладно, я согласен -- я не люблю тебя в обычном смысле этого слова. Я просто не могу влюбиться всей душой в человека, которого встретил несколько часов назад ... не могу и вс!" Я делаю паузу, чтобы перевести дух. Смотрю на Риту, стараюсь обнаружить и запомнить какие-нибудь ещ не обнаруженные мелочи: длинные чрные ресницы, маленькую родинку на щеке, ямочки на сгибах рук. "Для меня любовь -- это на пятьдесят процентов дружба, а дружба за несколько часов развиться не может!" -- зубодробительная банальность произносимого сводит мои скулы, как лимон ... но остановиться невозможно -- иначе она уйдт и будет потеряна навеки! Рита внимательно смотрит на меня, однако, о чм она думает, понять невозможно. "Но, несмотря на отсутствии платонической составляющей в моих чувствах к тебе, ты неодолимо привлекаешь меня физически ... такого со мной не бывало никогда!... -- на мом лбу выступила испарина; рука, которой я опираюсь на притолоку, дрожит, -- И я уверен, что ты чувствуешь ко мне то же самое!" В ритиных глазах вспыхивают чрные искры: она хочет что-то сказать, но передумывает ... и вдруг решительно отводит мою руку в сторону. Она стремительно идт к двери -- я бегу за ней ... "Подожди!" -- она даже не оборачивается. Мы вместе вылетаем на лестничную клетку. Я хватаю е за запястье, насильно поворачиваю к себе лицом и кричу: "Я уверен, что тебе со мной в постели было так же хорошо, как и мне с тобой!..." Несколько мгновений Рита молчит (я смотрю ей в глаза, потом случайно отвожу взгляд и замечаю проступающие сквозь сарафан заострения е сосков). Она резко вырывает руку и медленно, разве что не по слогам, произносит: "Даже если б ты был импотентом -- мне было бы с тобой не хуже!" "Ой, мамочки!!!..." Мы с Ритой синхронно поворачиваем головы и видим спускающуюся с верхнего этажа соседку (я с ней, вообще-то, знаком -- она иногда сюсюкает с Гошкой и пичкает его отвратительными синтетическими леденцами). Рита стремглав бежит вниз по лестнице -- дробный стук каблуков эхом рассыпается по гулкому трхмерному пространству подъезда. Я обнаруживаю себя, стоящим посреди лестничной площадки в чм мать родила, и медленно пячусь, провожаемый ошарашенным соседкиным взглядом, в свою квартиру.

2.

Я часто прихожу по вечерам на набережную. Смотрю на теряющийся в темноте пустынный пляж, слушаю рв разбивающихся о песок волн. Серебристый шар луны низко плывт над невидимой линией горизонта, под ударами ветра пальмы размахивают своими разлапистыми кронами. Широкая дуга кафе и ресторанов, окаймляющая бухту, светится в ночи огромной бело-жлто-красной подковой. По белым плитам набережной прогуливаются парочки и компании, шустрые австралийские дети с криками бегают вдоль песка ... а я, укрываясь темнотой и размтанными ветром волосами, украдкой заглядываю в лица прохожих. Я добираюсь до самого конца набережной, но никого не нахожу ... несколько минут стою в нерешительности. И наконец, независимо стуча по тротуару каблуками туфель-лодочек (чтобы никто не подумал, что одиночество тяготит меня), я иду обратно к своей машине. Через десять минут я войду в пустую квартиру, переоденусь в уютное домашнее платье и сяду читать или смотреть телевизор ... а скорее всего, устроюсь в мягком удобном кресле перед компьютером и привычным движением руки пошевелю мышью. И будто по мановению волшебной палочки, бездонно-чрный квадрат перед моим лицом оживт ярким светом. Навстречу мне распахнтся волшебная дверь; не спеша, как королева, я шагну в свой удел -- в мир прямоугольных окон и выровненных лесенками строчек. В мир, где каждый символ прост и понятен, как старый верный солдат; в мир, где неудачи и потери устраняются магическими нажатиями клавиш -- без боли и слз. Непредсказуемый хаос бесчувственной реальности отступает на второй план ... за окном шелестят листья деревьев, откуда-то издалека доносится еле слышная музыка. Мой отец погиб, когда мне было восемь лет. Погиб у меня на глазах: вступившись за какую-то пожилую женщину. Я точно не помню, как это произошло ... помню только, что в тот день он зашел за мной в школу без предупреждения -- мы даже чуть не разминулись (я всегда была самостоятельная, с семи лет ходила в школу и из школы сама). А потом эти идиоты на автобусной остановке -- их было, по-моему, пятеро: отец сделал им замечание, а затем ... затем от него уже ничего не зависело. Первого он свалил, как быка на бойне -- но оставались ещ четыре, и у одного из них был нож. Когда приехала милиция, то парень, которого отец ударил первым, вс ещ валялся в пыли без сознания (остальные убежали) ... Потом был суд -- мать ходила на все заседания. По вечерам она приходила, кормила меня ужином, мыла посуду, и проводила остаток дня перед телевизором: глаза сухие и, почему-то, чуть прищуренные (как от яркого солнца), лицо -- будто каменная маска. Когда она вернулась домой после оглашения приговора, то сожгла все фотографии отца, кроме одной -- а единственную оставшуюся вложила в конверт и отдала мне, сказала, чтоб я е куда-нибудь спрятала. Эта фотография до сих пор со мной и даже в том же самом конверте: отец там -- молодой, моложе, чем я сейчас, стоит в плавках на пляже, позади море. Видно, что он был очень привлекателен: высокий, статный, белозубая улыбка, на лице -- смесь романтичности и мужественности. За свои тридцать с хвостиком я встречала лишь двух человек с такой улыбкой -- отца и Игоря. Мы прожили вдвом с матерью чуть больше восьми лет, а когда я закончила школу и уехала в Москву учиться, она вышла замуж за старого отцовского друга дядю Мишу (они, я думаю, давно решили пожениться -- просто ждали, пока я уеду). Я нисколько мать не ревновала и к дяде Мише всегда относилась хорошо, хотя их женитьба и явилась для меня полнейшей неожиданностью. Через год у них родились двойняшки, и им стало не до меня ... впрочем, большого интереса к тому, что там у них, в провинции происходило, я уже тоже не испытавала. Я с головой погрузилась в столичную жизнь: театр на Таганке, стихи Мандельштама и Цветаевой, проза Булгакова и Кафки, интеллектуальные песни под гитару -- ну и, конечно, поклонники. Где-то в конце третьего курса из довольно обширного их числа выделился Сашка Веретенников -- мы поженились незадолго до окончания института. Сашка был завидным женихом: москвич, из хорошой семьи, кончил физтех с красным дипломом -- все мои подруги завидовали мне зелной завистью. Я, в общем, была с ним счастлива -- но ... как бы это объяснить ... без особого кипения страстей. Мы оба поступили в аспирантуру, оба в срок защитились и распределились: я -- в НИИАН, а он, соблазнившись высокой зарплатой, -- в некий закрытый НИИ. Детей мы отложили до переселения в новую квартиру, которую -- согласно уверениям строителей -- мы должны были получить через полтора года. Наш с Сашкой маленький мирок продолжал сво тихое существование до вторника, 14 июня 1988 года. В тот день я встретила Игоря. Я увидала его в фойе НИИАНа, и -- после первого взгляда -- жизнь моя изменилась бесповортно и навсегда. Мои способности к логике мгновенно испарились, и никакие рациональные аргументы, которыми я себя уговаривала, разума не достигали. В дополнение к поразительно точному внешнему сходству с моим отцом, у Игоря была такая же улыбка -- одновременно романтичная и мужественная. И мне сразу же показалось -- я была в этом абсолютно уверена! -- что он испытывает ко мне те же чувства, какие я испытывала к нему. Он подошл ко мне и завл разговор, мы договорились встретиться после семинара. Я помню свои ощущения: сердце колотится с такой силой, что мне страшно, что Игорь услышит его удары, а обручальное кольцо жжт палец, будто раскалнное добела. Когда я вернулась в свою комнату (до семинара оставалось около получаса), то сняла кольцо и положила перед собой на стол: тонкий ободок жлтого металла тускло блестел в полумраке комнаты (стояла страшенная жара, занавески на окнах были задрнуты). Быстро, чтобы не передумать, я завернула кольцо в обрывок бумаги и швырнула в урну. Даже сейчас, когда я знаю, чем вс это закончилось, я не жалею ни о выброшенном обручальном кольце, ни о том, что поддалась закружившему мне голову безумию. У меня осталась память о нескольких проведнных с Игорем часах, когда рвущая сердце нежность смешивалась с восторгом безусловной и беспрекословной принадлежности другому человеку. Даже сейчас, после семи прошедших лет я могу закрыть глаза и оживить ниспосланное мне тогда ощущение гордости -- гордости от того, что меня полюбил самый умный и самый красивый мужчина в мире. Мои чувства были странной смесью платонической влюблнности и могучего чувственного притяжения ... я не ощущала ничего подобного ни до встречи с Игорем, ни после. А потом вс сразу кончилось. Я так и не смогла понять произошедшего -- и даже не особенно пыталась: когда я начинаю во всм этом копаться, то испытываю такую боль, что хочется покончить с собой. Дело даже не в том, что Игорь оказался женат (если б я не была ослеплена собственными чувствами, то увидела бы это сразу, как зашла в квартиру: присутствие любящей женщины чувствовалось там в каждой мелочи). Ужаснее всего, пожалуй, были эти чудовищные банальности о любви и дружбе, которые он начал изрекать в ответ на мой вопрос о любовницах ... ну, и астрономическое их, любовниц число; мне стало ясно, что я для него -- лишь одна из многих. Может быть, лучшая из всех, но вс равно одна из ... а он для меня был -- единственным. Следующие несколько месяцев слились в один непрекращающйся кошмар. Я понимала, что так, как жила раньше, жить больше не смогу. Я сказала мужу, что ухожу -- и это было тяжелее всего. Сначала он подумал, что я шучу, затем, когда до него вс-таки дошло, стал изводить меня допросами -- мы не спали ночами, выясняя отношения. Когда я призналась, что была ему неверна, Сашка ударил меня по лицу ... потом двое суток просил прощения. Мы жили с его родителями, и те, заподозрив неладное (только слепой бы не заподозрил!), постоянно приставали к нам расспросами -- в ответ на которые я отмалчивалась, а Сашка хамил. Наконец, я подала на развод, и, поскольку муж согласен не был, назначили суд. На работу я ходить перестала, благо режим у нас в НИИАНе был свободным, и проводила все дни напролт у австралийского посольства: решила подать на эмиграцию. Через месяц Сашка возражать перестал, и нас развели. Он стал жутко пить, а один раз привл домой ужасную размалванную девицу -- так что мне пришлось переселиться к подруге. Знакомые доносили, что Игорь разыскивает меня в НИИАНе -- уж не знаю, зачем ... но я никак на это не реагировала: решение было принято и обжалованию не подлежало. Лето и начало осени прошли в безумных хлопотах: переклички в очередях у австралийского посольства, заполнение анкет, подготовка к экзамену по английскому. В начале ноября мне дали въездную визу в Австралию, и я стала бегать по инстанциям, добиваясь выездной визы из России. Наконец, все необходимые документы были получены -- я купила билет на 28 января. Кроме подруги, у которой я жила, и матери, дату отлта я не сообщала никому, но Сашка вс равно откуда-то узнал и притащился в Шереметьево прощаться; он был до иссиня пьян и едва держался на ногах. Когда объявили мой рейс, я обняла его и шепнула в ухо: "Прости меня." -- отчего он отчаянно заплакал, закрыв лицо руками и всхлипывая, как маленький ребнок. С тех пор прошло семь лет. Я живу в Сиднее и работаю программисткой (науку я безжалостно бросила -- она мне казалась одним из звеньев цепи, приковывавшей меня к уже не существовавшей, отмершей жизни). Программирование приносит мне удовлетворение, да и зарабатываю я хорошо -- жить в Сиднее мне нравится. Днм работаю, вечером бегаю трусцой в парке, потом ужинаю и ... чаще всего, опять работаю. Друзей у меня немного: в основном, такие же, как я, программисты; большей частью русскоязычные, меньшей частью -- австралийцы. Было три романа, все неудачные -- в том смысле, что мы расстались (а может, наоборот -- в том же самом смысле -- удачные ... это как посмотреть). Два раза в гости приезжала мать, второй раз -- вместе с дядей Мишей и близнецами. Иногда пишет Сашка: живописует, как ему хорошо живтся с молодой женой и как много денег он зарабатывает бизнесом. На его письма я отвечаю всегда (потому что я всегда отвечаю на письма) -- но, по возможности, коротко. Я думаю, что мо решение порвать с предыдущей жизнью оказалось правильным, и от своего потрясения семилетней давности я, насколько это было возможным, оправилась. Мне по-прежнему больно вспоминать о тех нескольких часах в июне 88-го, но уже не так остро ... да и приходят эти воспоминания намного реже -- может быть, раз в 2-3 дня. От старых времн у меня осталась лишь одна странная привычка: прикрываясь (если дело происходит днм) зеркально-отражающими солнечными очками, искать в лицах встречных мужчин романтически-мужественную улыбку моего отца.

3.

Обшарпанное помещение бара для младшего лтного состава тонуло в сизом дыму. Розовые тела купидонов и бело-розовая униформа валькирий, в смешении с белыми крыльями тех и других, делали толпу посетителей похожей на стаю фламинго. Бармен -- пожилой основательный грифон -- в поте лица своего наполнял стаканы нектаром и ликвидизированной амброзией, принимал деньги, выдавал сдачу и при этом ещ успевал перекидываться шутками с завсегдатаями. Бережно неся в руках стакан с двумястами граммами "Олимпийской", купидон 92.12.095.ru/Фиолетовый протиснулся к крайнему столику у окна. Из всей компании, которая собиралась здесь по пятницам, пока присутствовал лишь 103.11.095. ru/Оранжевый. -- Как дела? -- поинтересовался у приятеля /Фиолетовый, усаживаясь на свом обычном месте. -- *****! -- кисло отвечал тот. Из стоявшего в углу музыкального ящика гремела вошедшая недавно в моду "Песнь гор" в обработке для лютнево-арфового ансамбля -- компания валькирий за соседним столиком ритмично раскачивалась в такт бравурным аккордам. -- Что так пессимистично? -- на румяной мордашке /Фиолетового играла всегдашняя бодрая улыбка (выражавшая, как и полагалось по Уставу, счастливую гармонию с окружающей его в данный момент средой). -- А-а ... -- /Оранжевый непределнно махнул рукой, -- Рассказывать неохота. -- По усердию, с которым он выговаривал слова и плавности жестов, было ясно, что он сильно навеселе. Сквозь испещрнное отпечатками рук оконное стекло виднелся узкий изогнутый серп месяца, далеко внизу плыла бесконечная равнина тмно-синих облаков. В центре стола, рядом с заполненной окурками пепельницей возвышалось на три четверти пустое вместилище креплного нектара; кругом валялись пустые упаковки из-под сушных соцветий вербы -- любимой закуски /Оранжевого. На облезлой стене прямо над столом красовалась табличка с надписью "Петь, летать, плевать на пол и танцевать в воздухе строго воспрещается". /Фиолетовый порзал на свом стуле, бросил недовольный взгляд в сторону окна (оттуда дуло) и сложил крылья так, чтобы они закрывали его маленькую розовую попку. -- Можешь меня поздравить, Орик. -- он радостно улыбнулся, -- Наш главный подписал приказ о повышении ... на следующей неделе будем праздновать! Я уже и платье заказал. -- Бело-розовое или розово-белое? -- завистливо спросил /Оранжевый, вытаскивая из висящей на шее сумочки пачку "Благо-вонных" и зажигалку. -- Бело-розовое. -- На операцию изменения пола записался? -- Записался. -- /Фиолетовый почесал левое крыло и отхлебнул из своего стакана. -- Как-то мне не по себе от этого стало ... сто тринадцать лет в купидонах проходил, а теперь вдруг -- в валькирии ... -- А ты, Филя, об этом не думай. -- ободрил друга /Оранжевый несколько заплетающимся языком, -- Ты теперь о том думай, как тебе зарплату прибавят и в общежитии отдельную комнату дадут. Загордишься теперь, поди ... со старыми друзьями и говорить не захочешь! -- Почему это не захочу? -- с подчркнутой скромностью отвечал /Фиолетовый, -- Захочу. И потом тебя тоже скоро повысят: ты ведь по зарплате до купидонского максимума уже дошл? -- значит, теперь уже недолго. -- Как же, недолго ... -- с неожиданной злобой огрызнулся /Оранжевый, -- *** мне в *** будет, а не повышение!... -- Никак случилось что? -- ахнул /Филетовый. -- А то нет?!... -- /Оранжевый опорожнил вместилище нектара себе в стакан и, гулко глотая, выхлебал до дна. -- Значит, присмотрел я себе жертву сегодня: девка -- молодая, влюбчивая ... сердце -- в пол груди, на оптическом зрении стрелять можно! Ну, и пустил стрелу в самую сердку ... она только ойкнула! Потом к парню подлетаю ... и тут я, понимаешь, как-то расслабился: пульнул, значит, сгоряча и ... того ... маху, в общем, дал. -- /Оранжевый глубоко затянулся докуренной почти до фильтра сигаретой, -- А тут, как назло, патруль ... и эта, понимаешь, **** начинает пальцы загибать: до пяти уставных метров не подлетел -- это раз, ренгеновский прицел не включн -- это два, общая расхлябанность стиля обслуживания -- это три ... Короче, телегу накатала ... -- несчастный купидон сокрушнно покачал головой и раздавил окурок в пепельнице. -- А дальше что? -- сочувственно спросил /Фиолетовый. -- Я с дежурства прилетаю, а секретарша главного и говорит, -- передразнивая манерную женскую скороговорку, /Оранжевый затараторил писклявым кривлячим голосом, -- "Господин арх-ангел ждт вас не дождтся -- весь из себя гневливый." А мне что?... -- купидон ожесточнно, обеими руками почесал в своих спутанных кудрях, -- Я ему: "Как тут хорошо работать можно, когда /Голубого в отдел гомосексуализма перевели, а /Жлтый, понимаешь, -- в отпуске?... Мало того, что я за троих пашу, так ещ при том и ошибиться не имею права?!..." В общем, поговорили ... -- /Оранжевый вздохнул и печально повесил голову. -- Ты чего, совсем промазал? -- осторожно спросил /Фиолетовый. -- Или краем вс же зацепил?... Чего они так на тебя взъелись? -- Уж лучше бы совсем! -- неохотно отвечал /Оранжевый. Отзвучал последний аккорд "Песни гор", музыкальный ящик умолк. Прокуренный воздух бара наполнили ранее не слышные разговоры. -- Как это -- лучше? -- недоумнно переспросил /Фиолетовый, -- Ты куда ему попал? Прежде, чем ответить, /Оранжевый сделал тягостную паузу. -- Куда ... куда ... -- неохотно выговорил он, -- В *** я ему попал ... вот куда! Он злобно отодвинул свой стул и направился в сторону расположенной неподалеку двери туалета.