Idx.       

Артур Конан Дойл. Алое кольцо


Артур Конан Дойл. Алое кольцо ("Его прощальный поклон" #3) Arthur Conan Doyle. The Adventure of the Red Circle ("His Last Bow" #3) Перевод Э. Бер ____________________________________ Из библиотеки Олега Аристова http://www.chat.ru/~ellib/

I

- По-моему, миссис Уоррен, у вас нет серьезных причин беспокоиться, - сказал Шерлок Холмс, - а мне, человеку, чье время в какой-то степени ценно, нет смысла ввязываться в эту историю. Право же, у меня достаточно других занятий. - И он снова взялся за свой огромный альбом с газетными вырезками, намереваясь вклеить в него и вписать в указатель какие-то новые материалы. Но миссис Уоррен, упрямая и лукавая, как всякая женщина, твердо стояла на своем. - В прошлом году вы распутали дело одного моего жильца, - сказала она. - Мистера Фэрдела Хоббса. - О да, пустяковое дело. - Но он, не переставая, говорил об этом - про вашу доброту, сэр, про то, как вы сумели раскрыть тайну. Я вспомнила его слова теперь, когда сама брожу в потемках и окружена тайной. Я уверена, вы найдете время, если только захотите. Холмс поддавался на лесть и, надо отдать ему справедливость, был человеком отзывчивым. Эти две силы побудили его, вздохнув, безропотно положить на место кисточку для клея и отодвинуться от стола вместе со своим креслом. - Ну что ж, миссис Уоррен, рассказывайте. Вам не помешает, если я закурю? Спасибо. Уотсон, - спички! Насколько я понимаю, вы обеспокоены тем, что ваш новый жилец не выходит из своих комнат и вы никогда его не видите? Простите, миссис Уоррен, но будь я вашим постояльцем, вы частенько не видели бы меня неделями. - Вы правы, сэр, только тут совсем другое. Мне страшно, мистер Холмс. Я не сплю по ночам от страха. Слушать, как он ходит там взад и вперед, с раннего утра и до позднего вечера, и никогда его не видеть - такого мне не вынести. Мой муж нервничает, как и я, но он весь день на службе, а мне куда деваться? Почему он прячется? Что он натворил? Кроме служанки, я одна с ним в доме, и мои нервы больше не выдерживают. Холмс наклонился к женщине и положил ей на плечо свои длинные, тонкие пальцы. Он, когда хотел, проявлял чуть ли не гипнотическую способность успокаивать. Взгляд женщины утратил выражение испуга, а черты ее взбудораженного лица обрели присущую им обыденность. Она села в указанное Холмсом кресло. - Если я берусь распутать загадку, я должен знать мельчайшие подробности, - сказал он. - Соберитесь с мыслями. Самая незначительная деталь может оказаться самой существенной. Вы говорите, этот человек явился десять дней назад и заплатил вам за квартиру и стол вперед за две недели? - Он спросил, какие будут мои условия, сэр. Я ответила - пятьдесят шиллингов в неделю. На верхнем этаже у меня небольшая гостиная и спальня - обособленная квартирка. - Дальше? - Он сказал: "Я буду платить вам вдвое больше - пять фунтов в неделю, если вы согласитесь на мои условия". Я женщина небогатая, сэр, мистер Уоррен зарабатывает мало, и такие деньги для меня большое подспорье. Он тут же достал десятифунтовый кредитный билет. "Вы будете получать столько же каждые две недели в течение долгого времени, если согласитесь, - сказал он, - а нет - так я с вами никаких дел больше не имею". - И какие же он поставил условия? - Так вот, сэр, он хотел иметь ключ от дома. В этом ничего удивительного нет. Жильцы нередко имеют свой ключ. А также, чтоб его предоставили самому себе, и никогда, ни при каких обстоятельствах не тревожили. - Но ведь и в этом нет ничего особенного. - Так-то оно так, сэр, да надо меру знать. А тут какая уж мера. Он у нас десять дней, и ни я, ни мистер Уоррен, ни служанка ни разу его не видели. Мы слышим, как он там ходит и ходит - ночью, утром, днем, но из дому он выходил только в первый вечер. - О, значит, в первый вечер он выходил? - Да, сэр, и вернулся очень поздно - мы все уже легли спать. Он предупредил, что придет поздно, и просил не запирать дверь на задвижку. Я слышала, как он поднимался по лестнице, это было уже после полуночи. - А как насчет еды? - Он особо наказал, чтоб еду ставили на стул за его дверью после того, как он позвонит. Когда поест, он звонит опять, и мы забираем поднос с того же стула. А если ему надо что-нибудь еще, он оставляет клочок бумаги, на котором написано печатными буквами. - Печатными буквами? - Да, сэр, карандашом. Только одно слово и ничего больше. Я принесла вам показать, вот: МЫЛО. А вот еще: СПИЧКА. Эту записку - "ДЕЙЛИ ГАЗЕТТ" - он положил в первое утро. Я оставляю ему эту газету на стуле каждое утро вместе с завтраком. - Вот как! - сказал Холмс, с любопытством разглядывая клочки бумаги, протянутые ему миссис Уоррен. - Это действительно не совсем обычно. Желание отгородиться от людей мне понятно, но зачем печатные буквы? Писать печатными буквами - утомительное занятие. Почему он не пишет просто? Как вы это объясните, Уотсон? - Он хочет скрыть свой почерк? - Но зачем? Что ему до того, если квартирная хозяйка получит бумажку, написанную его рукой? Впрочем, может, вы и правы... Ну, а почему такие лаконичные записки? - Понятия не имею. - Это открывает перед нами интересные возможности для умозаключений. Написано плохо отточенным, фиолетового света карандашом весьма обычного образца. Обратите внимание, у записки оборвали уголок после того, как она была напечатана, недостает кусочка буквы "м" в слове "мыло". Наводит на размышления, Уотсон, а? - Он чего-то опасается? - Безусловно. На бумажке, по-видимому, остался след, отпечаток пальца или что-нибудь еще, по чему его могли бы опознать. Так вы говорите, миссис Уоррен, что человек этот среднего роста, брюнет и носит бороду. А сколько ему лет? - Молодой, сэр, не больше тридцати. - На что вы еще обратили внимание? - Он правильно говорил по-английски, сэр, и все-таки, судя по произношению, я подумала, что он иностранец. - И он был хорошо одет? - Очень хорошо, сэр, настоящий джентльмен. Черный костюм - ничего такого, что бросалось бы в глаза. - Он не назвался? - Нет, сэр. - Не получал писем, и никто не навещал его? - Нет. - Но вы или служанка, разумеется, входите по утрам в его комнату? - Нет, сэр, он сам себя обслуживает. - Неужели! Поистине удивительно. Ну, а какой у него был багаж? - Один большой коричневый чемодан - и только. - М-да, не сказал бы, что у нас много данных. Так вы говорите, что из комнаты ничего не выносили, совсем ничего? Миссис Уоррен извлекла из сумочки конверт и вытряхнула из него на стол две использованные спички и окурок сигареты. - Это было нынче утром на подносе. Я принесла, так как слышала, что даже из мелочей вы умеете делать серьезные выводы. Холмс пожал плечами. - Из этого никаких серьезных выводов не сделаешь. Спичками, разумеется, зажигали сигареты, судя по тому, что обгорел только кончик. Когда зажигают сигару или трубку, сгорает половина спички. Э, а вот окурок действительно представляет интерес. Вы говорите, у этого джентльмена усы и борода? - Да, сэр. - Тогда не понимаю. Эту сигарету, по-моему, мог курить только гладко выбритый человек. Ведь даже ваши скромные усы, Уотсон, нельзя было бы не опалить. - Мундштук? - предположил я. - Ни в коем случае: примят кончик. А может быть, у вас в доме живут два человека, миссис Уоррен? - Нет, сэр. Он ест так мало, что я порой удивляюсь, как одному-то хватает. - Что ж, придется ждать еще материала. В конце концов вам не на что жаловаться. Квартирную плату вы получили, и он спокойный жилец, хотя, безусловно, не совсем обычный. Он хорошо вам платит, а если предпочитает не показываться, то, собственно, вас это не касается. У нас нет причин нарушать его уединение, пока нет оснований полагать, что он скрывается от закона. Я берусь за это дело и буду о нем помнить. Сообщите, если произойдет что-либо новое, и рассчитывайте на мою помощь, если она понадобится. - В этом деле, несомненно, есть кой-какие занятные особенности, Уотсон, - сказал он после того, как миссис Уоррен ушла. - Оно может оказаться пустяковым - допустим, жилец просто оригинал; возможно, однако, что оно гораздо серьезнее, чем выглядит поначалу. Прежде всего приходит в голову, что в комнатах миссис Уоррен живет вовсе не тот человек, который их снимал. - Почему вы так думаете? - На такую мысль наводит окурок, и потом, разве не было установлено, что жилец выходил один раз и в тот же день, как снял квартиру? Он - или кто-то другой - возвратился, когда никто в доме не мог его видеть. У нас нет никаких доказательств, что вернувшийся - тот самый человек, который уходил. Далее, человек, снявший комнаты, правильно говорил по-английски. Этот же пишет печатными буквами и "спичка" вместо "спички". По-видимому, он нашел слово в словаре, ведь словарь дает существительное только в единственном числе. Краткость, возможно, ему нужна, чтобы скрыть незнание английского языка. Да, Уотсон, у нас достаточно оснований подозревать, что тут произошла замена. - Но с какой целью? - Наша задача в том и заключается, чтобы это разгадать. Один очевидный путь к разгадке у нас, пожалуй, есть. - Он достал свой огромный альбом, куда изо дня в день вклеивал вырезанные из лондонских газет объявления о розыске пропавших, о месте встреч и тому подобное. - Боже мой! - воскликнул он, листая страницы. - Какая разноголосица стонов, криков, нытья! Какой короб необычайных происшествий! А ведь именно из этого короба человек, изучающий необычное, может выудить самые ценные сведения! Жилец миссис Уоррен уединился, и ему не шлют писем из опасения, что раскроется тайна, которую так хотят сохранить. Каким же путем сообщать ему о том, что происходит за стенами дома? Разумеется, через газеты. По-видимому, другого способа нет, и, по счастью для нас, мы можем ограничиться изучением одной газеты. Вот вырезки из "Дейли газетт" за последние две недели. "Дама в черном боа в Конькобежном Клубе Принса" - это пропустим. "Неужели Джимми разобьет сердце своей матери!" - и это вряд ли имеет к нам отношение: "Если женщина, потерявшая сознание в Брикстонском омнибусе..." - меня она не интересует. "Душа моя тоскует по тебе..." - нытье, Уотсон, самое настоящее нытье! А вот это подходит больше. Слушайте: "Терпение. Найду какой-нибудь верный способ общаться. А пока этот столбец. Дж." Напечатано через два дня после того, как жилец поселился у миссис Уоррен. Вполне годится, верно? Таинственный незнакомец, возможно, читает по-английски, хотя и не умеет писать. Попытаемся снова напасть на этот след. Ну вот, так и есть - три дня спустя. "Дело идет на лад. Терпение и благоразумие. Тучи рассеются. Дж." Потом - ничего целую неделю. А вот нечто более определенное. "Путь расчищается. Если найду возможность сообщить, помни условленный код - один А, два Б и так далее. Узнаешь вскорости. Дж." Напечатано во вчерашней газете, в сегодняшней - ничего. Все это весьма подходит к случаю с жильцом миссис Уоррен. Ждать недолго, Уотсон, я уверен, что положение прояснится. Мой друг оказался прав. Утром я застал его стоящим на коврике перед камином, спиной к огню, с улыбкой полного удовлетворения на лице. - Ну, что вы теперь скажете, Уотсон! - воскликнул он и взял со стола газету. "Высокий красный дом с белыми каменными карнизами. Четвертый этаж. Второе окно слева. Когда стемнеет. Дж." Это уже вполне определенно. После завтрака мы, пожалуй, произведем небольшую разведку в окрестностях дома миссис Уоррен... А-а, миссис Уоррен! Какие у вас новости? Стремительность, с какой наша клиентка влетела в комнату, говорила о том, что произошло что-то очень важное. - С меня хватит, мистер Холмс! - вскричала она. - Надо сообщить в полицию! Пусть укладывает чемодан и убирается. Я бы сразу поднялась к нему и так ему и сказала бы, да подумала, что сперва надо посоветоваться с вами. Но терпение мое кончилось, уж если дошло до того, что избили моего старика... - Избили мистера Уоррена? - Ну, во всяком случае, обошлись с ним по-свински. - Но кто с ним обошелся по-свински? - Вот это мы и хотим узнать! Случилось это нынче утром, сэр. Мистер Уоррен работает табельщиком у Мортона и Вейлайта на Тоттенхем-Корт-роуд. Уходит он из дому около семи. Так вот, нынче утром, не прошел он и десяти шагов по улице, как его нагнали двое, накинули на голову пальто и сунули в кэб, стоявший у обочины. Целый час они возили его, потом отворили дверь и вышвырнули. Он лежал на мостовой, обезумев от страха, и, конечно, ему было не до того, куда девался кэб. Когда он встал, то увидел, что находится на Хэмстед-Хит. Он приехал домой в омнибусе и теперь лежит на кушетке, а я сразу помчалась сюда рассказать, что произошло. - Чрезвычайно интересно, - сказал Холмс. - Не заметил ли он, как выглядели эти люди, не слышал ли, о чем говорили? - Нет, он совсем обалдел. Знает только, что подняла его будто нечистая сила и будто нечистая сила бросила наземь. Их было не меньше, чем двое, а может, и трое. - И вы связываете нападение на вашего мужа с жильцом? - А как же! Мы живем здесь пятнадцать лет, и подобного никогда не случалось. Больше я не желаю терпеть. Деньги - это еще не все в жизни. Я сегодня же выставлю его из своего дома. - Подождите немного, миссис Уоррен. Не делайте ничего наспех. Боюсь, что случай куда более серьезен, чем кажется на первый взгляд. Теперь ясно, что вашему жильцу грозит какая-то опасность. Столь же ясно, что в туманном утреннем свете враги, подстерегавшие его у двери, приняли за него вашего мужа. Обнаружив свою ошибку, они его отпустили. Мы можем лишь гадать, как бы они поступили, если бы не ошиблись. - Ну, а мне что делать, мистер Холмс? - Мне было бы весьма любопытно посмотреть на вашего жильца, миссис Уоррен. - Ума не приложу, как это устроить, если не взломать дверь. Когда я оставляю поднос и спускаюсь по лестнице, я всегда слышу, как он ее отпирает. - Ему приходится уносить поднос в комнату. Разве нельзя где-нибудь спрятаться и последить за ним? Хозяйка задумалась. - Верно, сэр, Напротив есть чулан. Я могла бы поставить туда зеркало, и если вы скроетесь за дверью... - Великолепно! - воскликнул Холмс. - А когда у него второй завтрак? - Около часа, сэр. - Значит, мы с доктором Уотсоном придем к тому времени. Всего вам хорошего, миссис Уоррен. В половине первого мы были уже у дома миссис Уоррен - высокого, узкого, желтого кирпичного дома на Грейт-Орм-стрит, неширокой улочке к северо-востоку от Британского музея. Он был расположен поблизости от угла, и из него открывался вид на Хау-стрит с ее более солидными строениями. Посмеиваясь, Холмс указал на одно из них - большой многоквартирный дом, стоявший несколько впереди других, из тех, что невольно привлекают внимание. - Вот оно, Уотсон! Высокий красный дом с белыми каменными карнизами. А вот и окно, откуда будут подавать сигналы. Место известно, известен и код; наша задача не окажется трудной. В том окне объявление: "Сдается внаем". Следовательно, квартира пуста и сообщник может ею пользоваться... Ну, как дела, миссис Уоррен? - Я все для вас подготовила. Оставьте башмаки внизу, поднимайтесь, и я впущу вас в чулан. Она все устроила очень удобно. Зеркало было так поставлено, что, сидя в темноте, мы ясно видели дверь напротив. Только мы уселись и миссис Уоррен нас покинула, как отдаленное звяканье возвестило, что таинственный сосед позвонил. Вскоре явилась хозяйка, поставила поднос на стул возле запертой двери и, тяжело ступая, удалилась. Скрючившись в уголке за нашей дверью, мы устремили взгляд на зеркало. Замерли шаги хозяйки, туг же щелкнул ключ, повернулась дверная ручка, и две тонких руки взяли со стула поднос. Через минуту его быстро поставили на место, и передо мною мелькнуло прекрасное смуглое личико, с ужасом глядевшее на чуть приоткрытую дверь чулана. Потом дверь в комнату захлопнулась, ключ в замке повернулся снова, и все стихло. Холмс дернул меня за рукав, и мы, крадучись, спустились по лестнице. - Вечером я приду опять, - сказал он выжидающе смотревшей на него хозяйке. - По-моему, Уотсон, нам лучше обсудить это дело у себя дома. - Итак, мое предположение подтвердилось, - начал он, удобно расположившись в кресле. - Произошла замена. Я только не предугадал, Уотсон, что мы встретим женщину, и женщину незаурядную. - Она увидела нас. - Она увидела что-то испугавшее ее. Это несомненно. В общем, ход событий достаточно ясен, вы согласны с этим? Парочка ищет убежища в Лондоне, спасаясь от нависшей над ними страшной угрозы. Насколько серьезна угроза, можно судить по тому, что приняты строгие меры предосторожности. Мужчина, которому необходимо что-то совершить, желает на это время обеспечить женщине полную безопасность. Задача нелегкая, однако он решил ее весьма своеобразно и настолько успешно, что присутствие женщины в доме неизвестно даже квартирной хозяйке, которая ей носит еду. Теперь ясно, зачем нужны печатные буквы: чтобы не видно было, что пишет женщина. Встречаться с ней мужчина не может - он навел бы врагов на ее след. А поскольку ему нельзя с нею видеться, он сообщал ей о себе через газету. Пока что все понятно. - Но что за этим кроется? - Ах, Уотсон, вы, как всегда, практичны донельзя! Что за всем этим кроется? Забавная проблема миссис Уоррен несколько усложнилась и принимает все более зловещий характер. Покамест мы можем с уверенностью сказать одно: это не банальное любовное приключение. Вы заметили выражение лица женщины, когда ей почудилась опасность? Мы слышали также о нападении на хозяина, ведь его, несомненно, приняли за жильца. Все это, а также крайняя необходимость сохранить тайну, говорит о том, что речь идет о жизни и смерти. Далее, нападение на мистера Уоррена показывает, что врагам, кто бы они ни были, неизвестно о замене квартиранта-мужчины женщиной. Это весьма любопытно и запутанно, Уотсон. - А почему бы вам не отстраниться от этого дела? Никакой выгоды оно вам не сулит. - Правда, не сулит. Искусство для искусства, Уотсон. Вы ведь тоже, когда занимались врачебной практикой, наверное, лечили не только за плату. - Чтобы пополнять свое образование. Холмс. - Учиться никогда не поздно, Уотсон. Образование - это цепь уроков, и самый серьезный приходит род конец. Наш случай поучительный. Он не принесет ни денег, ни славы, и все же хочется загадку распутать. С наступлением темноты мы сделаем шаг вперед в наших изысканиях. Когда мы снова пришли в квартиру миссис Уоррен, сумрак лондонского вечера сгустился; унылую, однообразно серую пелену разрывали только резко очерченные желтые квадраты окон и расплывчатые круги газовых фонарей. Выглянув из затемненной гостиной, мы увидели еще одно тусклое пятно света, мерцавшее высоко во мраке. - В той комнате кто-то ходит, - прошептал Холмс, приблизив свое длинное напряженное лицо к стеклу. - Да, я вижу его тень. Вот он опять. У него в руке свеча. Теперь он смотрит в нашу сторону. Хочет убедиться, что она наблюдает за ним. Начинает подавать сигналы. Принимайте и вы, Уотсон, чтобы мы могли сверить наши данные. Одна вспышка, - разумеется, А. Ну, сколько вы насчитали? Двадцать? Я тоже. Должно означать Т. AT - вполне вразумительно! Снова Т. Это, разумеется, начало второго слова. Получается TENTA. Кончилось. Неужели все, Уотсон? ATTENTA - бессмысленно. Нет смысла ив том случае, если считать за три слова - AT, TEN, ТА. Началось опять! Что же это такое? АТТЕ - как, то же самое? Странно, Уотсон, очень странно! И опять все сначала! AT - да ведь он повторяет уже в третий раз. Три раза - ATTENTA. Сколько же будет еще? Нет, кажется, кончил. Он отошел от окна. Как вы это объясните, Уотсон? - Зашифрованное сообщение. Неожиданно Холмс хмыкнул, будто что-то сообразив. - И шифр не такой уж головоломный, Уотсон. Ведь это на итальянском! "А" в конце - обозначает, что адресовано женщине. "Берегись! Берегись! Берегись!" Что скажете, Уотсон? - Полагаю, что вы попали в точку. - Несомненно. Предупреждение необычайно важное, потому и повторено трижды. Но беречься чего? Погодите, он снова подошел к окну. Мы опять увидели смутный силуэт согнувшегося человека и мелькание огонька в окне, когда сигналы возобновились. Теперь их передавали намного быстрее, так быстро, что трудно было уследить. - PERICOLO - pericolo - а это что означает, Уотсон? Опасность? Боже милостивый! Да это сигнал опасности. Опять начал! PERI... Вот те на, что же... Свет вдруг погас, скрылся мерцающий квадрат, и четвертый этаж черной лентой опоясал высокое здание с его рядами светящихся окон. Последний предостерегающий сигнал внезапно оборван. Почему? Кем? Такая мысль возникла у нас обоих одновременно. Холмс отскочил от окна. - Это не шутки, Уотсон! - крикнул он. - Там происходит какая-то дьявольщина! Почему сигналы так странно прекратились? Надо связаться со Скотленд-Ярдом, а с другой стороны, уходить нам нельзя - время не терпит. - Может, мне сбегать за полицией? - Необходимо поточнее узнать, в чем там дело. Может быть, причина совсем безобидная. Скорее туда, Уотсон, и попытаемся разобраться сами.

II

Когда мы быстро шли по Хау-стрит, я оглянулся на только что покинутый нами дом. В окошке верхнего этажа маячила тень головы - тень женщины, которая напряженно, затаив дыхание, смотрела в ночь, ожидая возобновления сигналов. Перед зданием на Хау-стрит, склонившись над перилами и уткнув лицо в шарф, стоял человек в длинном пальто. Он вздрогнул, когда свет фонаря в подъезде упал на наши лица. - Холмс! - вскричал он. - Да, это я, Грегсон! - отозвался мой спутник, здороваясь с сыщиком из Скотленд-Ярда. - Влюбленные встретились вновь. Что вас привело сюда? - Очевидно, то же, что и вас, - сказал Грегсон, - но каким образом вы узнали об этом деле, ума не приложу. - Меня и вас привели разные нити одного и того же запутанного клубка. Я принимал сигналы. - Сигналы? - Да, из этого окна. Они оборвались на середине. Мы пришли выяснить, почему. Но так как дело сейчас в верных руках, у меня нет оснований заниматься им дальше. - Погодите! - с жаром крикнул Грегсон. - Скажу вам по чести, мистер Холмс, с вашей поддержкой я в любом деле чувствую себя увереннее. Этот подъезд единственный в доме. Ему от нас не уйти. - Кому? Кто он такой? - Наконец-то перевес на нашей стороне, мистер Холмс. Придется вам с этим согласиться. - Он сильно ударил своей тростью по тротуару, после чего кучер извозчичьей кареты, стоявшей в конце улицы, не спеша направился к нам с кнутом в руке. - Позвольте представить вам мистера Холмса, - сказал ему Грегсон. - А это мистер Ливертон из американского агентства Пинкертона. - Герой тайны Лонг-Айлендской пещеры! - воскликнул Холмс. - Рад познакомиться с вами, сэр. Американец, деловитый молодой человек с острыми чертами продолговатого, гладко выбритого лица, покраснел, услышав такую похвалу. - То, что нам предстоит сейчас, - дело всей моей жизни, мистер Холмс. Если мне удастся схватить Джорджано... - Что? Джорджано из лиги "Алое кольцо"? - О, у него уже европейская слава? Что ж, в Америке нам все о нем известно. Мы знаем, что на его совести пятьдесят убийств, но пока что у нас нет неопровержимых улик, и мы не можем его арестовать. Я гнался за ним по пятам из Нью-Йорка и неделю слежу за ним в Лондоне, выжидая случая схватить его за шиворот. Мы с мистером Грегсоном выследили его - он в этом большом доме, где только один подъезд, и ему от нас не скрыться. С тех пор, как он там, вышли трое, но, клянусь, его в их числе не было. - Мистер Холмс говорил о сигналах, - вставил Грегсон. - Я уверен, ему, как всегда, известны такие подробности, каких мы не знаем. Холмс в коротких словах разъяснил, как мы себе представляем положение дел. Американец с досадой стиснул руки. - Он узнал, что мы здесь! - Почему вы так думаете? - А разве не ясно? Он скрылся в доме и подает знаки соучастнику - в Лондоне несколько человек из его банды. Потом, как вы изволили заметить, когда он сообщал о грозящей опасности, сигналы вдруг оборвались. Что же это означает, если не то, что он увидел нас из окна или почему-то догадался, насколько близка опасность, и решил действовать немедля, чтобы ее избежать? Что вы предлагаете, мистер Холмс? - Подняться наверх и выяснить на месте, что там произошло. - Но у нас нет ордера на его арест. - Этот человек находится в пустой квартире при подозрительных обстоятельствах, - сказал Грегсон. - Для начала достаточно. Когда мы посадим его за решетку, Нью-Йорк, наверное, поможет нам удержать его там. Я беру на себя ответственность за арест. Наши сыщики-профессионалы, может быть, не всегда быстро шевелят мозгами, но в храбрости им нельзя отказать. Грегсон поднимался по ступенькам, чтобы арестовать этого матерого преступника, столь же деловито и спокойно, как если бы шел по парадной лестнице Скотленд-Ярда. Пинкертоновский агент попытался было обогнать его, но Грегсон весьма решительно оттеснил его назад. Лондонские опасности - привилегия лондонской полиции. Дверь квартиры слева на четвертом этаже была приоткрыта. Грегсон отворил ее. Внутри было темно и очень тихо. Я чиркнул спичкой и зажег фонарь сыщика. Когда огонь разгорелся, все мы ахнули в изумлении. На сосновых досках голого пола виднелись свежие следы крови. Красные отпечатки сапог вели в нашу сторону из внутренней комнаты, дверь в которую была закрыта. Грегсон широко распахнул ее и поднял фонарь, горевший теперь ярким пламенем, а мы нетерпеливо глядели из-за его спины. На полу посредине пустой комнаты распростерся человек геркулесовского сложения. Черты его смуглого, гладко выбритого лица были страшно искажены, голова с жутким венчиком алой крови лежала на светлом паркете в растекшейся кровяной луже. Колени его были подняты, руки раскинуты, а в могучей коричневой шее торчала рукоятка ножа. Хоть он и был гигантом, сокрушительный удар, видимо, свалил его, как мясник валит быка. Возле его правой руки на полу лежал внушительный обоюдоострый кинжал с роговой рукоятью, а рядом черная лайковая перчатка. - Боже мой! Ведь это и есть Черный Джорджано! - вскричал американский сыщик. - На этот раз кто-то нас опередил. - А вот и свеча на окошке, мистер Холмс, - сказал Грегсон. - Но что это вы делаете? Холмс подошел к окну, зажег свечу и принялся размахивать ею перед оконным переплетом. Потом вгляделся в темноту, погасил свечу и бросил на пол. - Пожалуй, это нам поможет. Он вернулся к обоим профессионалам, осматривавшим тело, и в глубокой задумчивости стал рядом. - Вы говорите, что пока ждали внизу, из дома вышли трое, - произнес он наконец. - Вы разглядели их? - Да, разглядел. - Был ли среди них человек лет тридцати, смуглый, чернобородый, среднего роста? - Да, он прошел мимо меня последним. - Думаю, что это тот, кто вам нужен. Я могу его описать вам, и у нас есть великолепный отпечаток его ноги. По-моему, этого вам хватит. - Не очень-то много, мистер Холмс, чтобы найти его среди миллионов лондонцев. - Возможно. Потому я и подумал, что нелишне призвать на помощь даму. При этих словах мы все обернулись. В прямоугольнике двери стояла высокая красивая женщина - таинственная квартирантка миссис Уоррен. Она медленно приблизилась, ее бледное лицо было полно тревоги, напряженный, испуганный взгляд прикован к темной фигуре, лежавшей на полу. - Вы убили его! - пробормотала она. - О, Dio mio[1], вы убили его! Потом она глубоко перевела дыхание и с радостным криком подпрыгнула. Она кружилась по комнате, хлопала в ладоши, ее карие глаза горели восторгом и изумлением, с губ срывались тысячи прелестных итальянских возгласов. Ужасно и удивительно было смотреть на эту женщину, охваченную радостью при виде такого зрелища. Вдруг она остановилась и вопрошающе взглянула на нас. - Но вы! Ведь вы полиция? Вы убили Джузеппе Джорджано? Правда? - Мы полиция, сударыня. Она вгляделась в темные углы комнаты. - А где же Дженнаро? Дженнаро Лукка, мой муж? Я Эмилия Лукка, мы оба из Нью-Йорка. Где Дженнаро? Он только что позвал меня из этого окна, и я помчалась со всех ног. - Это я позвал, - сказал Холмс. - Вы! Но как вы узнали? - Ваш шифр несложен, сударыня. Вы нужны нам здесь. Я был уверен, что стоит мне подать знак Vieni[2], ивы обязательно придете. Прекрасная итальянка взглянула на Холмса с благоговейным страхом. - Не понимаю, откуда вам все это известно, - сказала она. - Джузеппе Джорджано... как он... - Она замолчала, и вдруг ее лицо осветилось радостью и гордостью. - Теперь я поняла! Мой Дженнаро! Это сделал мой прекрасный, чудесный Дженнаро, который охранял меня от всех бед, он убил чудовище собственной сильной рукой! О Дженнаро, какой ты замечательный! Есть ли на свете женщина, достойная такого мужчины! - Так вот, миссис Лукка, - сказал прозаичный Грегсон, положив руку на локоть синьоры так же бесстрастно, как если бы она была хулиганом из Ноттинг-Хилла. - Пока мне еще не совсем ясно, кто вы такая и зачем вы здесь, но из того, что вы сказали, мне вполне ясно, что вами заинтересуются в Скотленд-Ярде. - Одну минуту, Грегсон, - вмешался Холмс, - я полагаю, эта леди и сама не прочь дать нам кое-какие сведения. Вам понятно, сударыня, что вашего мужа арестуют и будут судить за убийство человека, который лежит перед нами? Ваши слова могут быть использованы как доказательство его виновности. Но если вы полагаете, что ваш муж действовал не в преступных целях и желал бы сам, чтобы о них узнали, то, рассказав нам все, вы очень ему поможете. - Теперь, когда Джорджано мертв, нам ничего не страшно, - ответила итальянка. - Это был дьявол, чудовище, и ни один судья в мире не накажет моего мужа за то, что он убил его. - В таком случае, - сказал Холмс, - я предлагаю запереть дверь, оставив все, как есть, пойти вместе с этой леди к ней На квартиру и принять решение после того, как она расскажет нам век историю. Через полчаса мы все четверо сидели в маленькой гостиной синьоры Лукки, слушая ее удивительный рассказ о зловещих событиях, развязки которых нам довелось быть свидетелями. Она говорила, по-английски быстро и бегло, однако весьма неправильно, и для большей ясности я несколько упорядочил ее речь. - Родилась я в Посилипло, неподалеку от Неаполя, - начала она, - я дочь Аугусто Барелли, который был там главным юристом, а одно время и депутатом от этого округа. Дженнаро служил у моего отца, и я влюбилась в него, ибо в него нельзя не влюбиться. Он был беден и не имел положения в обществе, не имел ничего, кроме красоты, силы и энергии, и отец не дал согласия на брак. Мы бежали, поженились в Бари, продали мои драгоценности, а на вырученные деньги уехали в Америку. Это случилось четыре года назад, и с тех пор мы жили в Нью-Йорке. Сначала судьба была к нам очень благосклонна. Дженнаро оказал услугу одному джентльмену-итальянцу - спас его от головорезов в месте, называемом Бовери, и таким образом приобрел влиятельного друга. Зовут его Тито Касталотте, он главный компаньон известной фирмы "Касталотте и Замба", основного поставщика фруктов в Нью-Йорк. Синьор Замба много болеет, и все дела фирмы, в которой занято более трехсот человек, в руках нашего нового друга Касталотте. Он взял моего мужа к себе на службу, назначил заведующим отделом и проявлял к нему расположение, как только мог. Синьор Касталотте холост, и, мне кажется, он относился к Дженнаро, как к родному сыну, а я и мой муж любили его, словно он был нам отец. Мы сняли и меблировали в Бруклине небольшой домик, и наше будущее казалось нам обеспеченным, как вдруг появилась черная туча и вскоре заволокла все небо. Как-то вечером Дженнаро возвратился с работы и привел с собой соотечественника. Звали его Джорджано, и он тоже был из Посилиппо. Это был человек колоссального роста, в чем вы сами могли убедиться - вы видели его труп. У него было не только огромное тело, в нем все было фантастично, чрезмерно и жутко. Голос его звучал в нашем домике, как гром. Когда он говорил, там едва хватало места для его громадных размахивающих рук. Мысли, переживания, страсти - все было преувеличенное, чудовищное. Он говорил, вернее, орал, с таким жаром, что остальные только сидели и слушали, испуганные могучим потоком слов. Глаза его сверкали, и он держал вас в своей власти. Это был человек страшный и удивительный. Слава создателю, что он мертв! Он стал приходить все чаще и чаще. Но я знала, что Дженнаро, как и я, не испытывал радости от его посещений. Мой несчастный муж сидел бледный, равнодушный, слушая бесконечные разглагольствования насчет политики и социальных проблем, что являлось темой разговоров нашего гостя. Дженнаро молчал, но я, хорошо его зная, читала на его лице чувство, какого оно не выражало никогда раньше. Сперва я подумала, что это неприязнь. Потом поняла, что это нечто большее. То был страх, едва скрываемый, неодолимый страх. В ту ночь - в ночь, когда я прочитала на его лице ужас, - я обняла его и умоляла ради любви ко мне, ради всего, что дорого ему, ничего не утаивать и рассказать мне, почему этот великан так удручает его. Муж рассказал мне, и от его слов сердце мое оледенело. Мой бедный Дженнаро в дни пылкой, одинокой юности, когда ему казалось, что весь мир против него, и его сводили с ума несправедливости жизни, вступил в неаполитанскую лигу "Алое кольцо" - нечто вроде старых карбонариев. Тайны этой организации, клятвы, которые дают ее члены, ужасны, а выйти из нее, согласно правилам, невозможно. Мы бежали в Америку, и Дженнаро думал, что избавился от всего этого навсегда. Представьте себе его ужас, когда однажды вечером он встретил на улице гиганта Джорджано, того самого человека, который в Неаполе втянул его в организацию и на юге Италии заработал себе прозвище "Смерть", ибо руки его по локоть обагрены кровью убитых! Он приехал в Нью-Йорк, скрываясь от итальянской полиции, и уже успел создать там отделение этой страшной лиги. Все это Дженнаро рассказал мне и показал полученную им в тот день бумажку с нарисованным на ней алым кольцом. Там говорилось, что в такой-то день и час состоится собрание, на котором он должен присутствовать. Это ничего хорошего не сулило, но худшее ждало нас впереди. С некоторого времени я стала замечать, что Джорджано, придя к нам - а теперь он приходил чуть ли не каждый вечер, - обращается только ко мне, а если и говорит что-нибудь моему мужу, то не спускает с меня страшного, неистового взгляда своих блестящих глаз. Однажды его тайна обнаружилась. Я пробудила в нем то, что он называл любовью, - любовь чудовища, дикаря. Дженнаро еще не было дома, когда он пришел. Он придвинулся ко мне, схватил своими огромными ручищами, сжал в медвежьем объятии и, осыпая поцелуями, умолял уйти с ним. Я отбивалась, отчаянно крича, тут вошел Дженнаро и бросился на него. Джорджано ударил мужа так сильно, что тот упал, потеряв сознание, а сам бежал из дома, куда вход ему был закрыт навсегда. С того вечера он стал нашим смертельным врагом. Через несколько дней состоялось собрание. По лицу Дженнаро, когда он возвратился, я поняла, что случилось нечто ужасное. Такой беды нельзя было себе представить. Общество добывает средства, шантажируя богатых итальянцев и угрожая им насилием, если они откажутся дать деньги. На этот раз они наметили своей жертвой Касталотте, нашего друга и благодетеля. Он не испугался угроз, а записки бандитов передал полиции. И вот решили учинить над ним такую расправу, которая отбила бы у других охоту противиться. На собрании постановили взорвать динамитом его дом с ним вместе. Бросили жребий, кому выполнять это чудовищное дело. Опуская руку в мешок, Дженнаро увидел улыбку на жестоком лице своего врага. Конечно, все было как-то подстроено, потому что на ладони мужа оказался роковой кружок с алым кольцом - приказ совершить убийство. Он должен был лишить жизни самого близкого друга, - за неповиновение товарищи наказали бы его и меня тоже. Дьявольская лига мстила отступникам или тем, кого боялась, наказывая не только их самих, но и близких им людей, и этот ужас навис над головой моего несчастного Дженнаро и сводил его с ума. Всю ночь мы сидели, обнявшись, подбадривая друг друга перед лицом ожидающих нас бед. Взрыв назначили на следующий вечер. В полдень мы с мужем были уже на пути в Лондон и, конечно, предупредили нашего благодетеля об опасности и сообщили полиции все сведения, необходимые для охраны его жизни. Остальное, джентльмены, вам известно. Мы не сомневались, что нам не уйти от своих врагов, как нельзя уйти от собственной тени. У Джорджано были и личные причины для мести, но мы знали также, какой это неумолимый, коварный и упорный человек. В Италии и в Америке без конца толкуют о его страшном могуществе. А сейчас уж он, конечно, использовал бы свои возможности. Благодаря тому, что мы опередили врагов, у нас оказалось несколько спокойных дней, и мой любимый обеспечил мне убежище, где я могла укрыться от опасности. Сам он хотел иметь свободу действий, чтобы снестись с итальянской и американской полицией. Я не имею представления, где он живет и как. Я узнавала о нем только из заметок в газете. Однажды, выглянув в окно, я увидела двух итальянцев, наблюдавших за домом, и поняла, что каким-то образом Джорджано обнаружил наше пристанище. Наконец Дженнаро сообщил мне через газету, что будет сигнализировать из определенного окна, но сигналы говорили только о необходимости остерегаться и внезапно прервались. Теперь мне ясно: муж знал, что Джорджано напал на его след, и, слава Богу, подготовился к встрече с ним. А теперь, джентльмены, скажите: совершили мы такое, что карается законом, и есть ли на свете суд, который вынес бы обвинительный приговор Дженнаро за то, что он сделал? - Что же, мистер Грегсон, - сказал американец, посмотрев на английского агента, - не знаю, какова ваша британская точка зрения, но в Нью-Йорке, я полагаю, подавляющее большинство выразит благодарность мужу этой дамы. - Ей придется поехать со мною к начальнику, - ответил Грегсон - Если ее слова подтвердятся, не думаю, что ей или ее мужу что-нибудь грозит. Но, чего я не способен уразуметь, так это каким образом в этом деле оказались замешаны вы, мистер Холмс. - Образование, Грегсон, образование! Все еще обучаюсь в университете. Кстати, сейчас еще нет восьми часов, а в Ковент-Гардене идет опера Вагнера. Если поторопиться, мы можем поспеть ко второму действию. Перевод Э. Бер

Примечания

1. Боже мой (итал.). 2. Приходи (итал.). __________________________________________________________________________ Отсканировано с книги: Артур Конан Дойл. Собрание сочинений в 8 томах. Том 3. Москва, издательство Правда, 1966 (Библиотека "Огонек"). Дата последней редакции: 24.06.1998