Idx.       

Любовь Лукина, Евгений Лукин. Не верь глазам своим

За мгновение до того, как вскочить и заорать дурным голосом, Николай Перстков успел разглядеть многое. То, что трепыхалось в его кулаке, никоим образом не могло сойти за обыкновенного горбатого окунишку. Во-первых, оно было двугорбое, но это ладно, бог с ним... Трагические нерыбьи глаза были снабжены ресницами, на месте брюшных плавников шевелили полупрозрачными пальчиками крохотные ручонки, а там, где у нормального честного окунька располагаются жабры, вздрагивали миниатюрные нежно-розовые, вполне человеческие уши. Правое было варварски разорвано рыболовным крючком -- вот где ужас-то! Николай выронил страшный улов, вскочил и заорал дурным голосом. В следующий миг ему показалось, что мостки круто выгнулись с явной целью стряхнуть его в озеро, и Николай упал на доски плашмя, едва не угодив физиономией в банку с червями. Ненатурально красный червяк приподнялся на хвосте, как кобра. Раздув шею, он отважно уставил на Персткова синие микроскопические г_л_а_з_а, и Николай как-то вдруг очутился на берегу -- без удочки, без тапочек и частично без памяти. Забыв моргать, он смотрел на вздыбленные перекошенные мостки, на которых под невероятным углом стояла и не соскальзывала банка с ополоумевшим червяком. Поперек мостков белело брошенное удилище -- минуту назад прямой и легкий бамбуковый хлыст, а теперь неясно чей, но скорее всего змеиный, позвоночник с леской на кончике хвоста. Николай, дрожа, огляделся. Розоватая береза качнула перламутровыми листьями на длинных, как нити, стеблях. Небо... Небо сменило цвет -- над прудом расплывалась кромешная чернота с фиолетовым отливом. А пруд был светел. В неимоверной прозрачной глубине его просматривались очертания типовых многоквартирных зданий. Николай охнул и мягко осел на лиловатый песок. Мир сошел с ума... Мир? "Это я сошел с ума..." -- Грозная истина встала перед Николаем во весь рост -- и лишила сознания. Снять в июле домик на турбазе "Тишина" считалось среди представителей культуры и искусства делом непростым. Но художнику Федору Сидорову (коттедж No9) свойственно было сверхъестественное везение, актеру тюза Григорию Чускому (коттедж No4) -- сокрушительное обаяние, а поэту Николаю Персткову (коттедж No5) -- тонкий расчет и умение вовремя занять место в очереди. Молодой Николай Перстков шел в гору. О первом его сборнике "Окоемы" хорошо отозвалась центральная критика. Николай находился в творческом отпуске: работал над второй книгой стихов "Другорядь", поставленной в план местным издательством. Работал серьезно, целыми днями, только и позволяя себе, что посидеть с удочкой у озера на утренней и вечерней зорьке. Кроме того, вечерами творить все равно было невозможно: где-то около шести раздавался первый аккорд гитары, и над турбазой "Тишина" раскатывался рыдающий баритон Чуского. А куплет спустя многочисленные гости Григория совсем уже пропащими голосами заводили припев: "Ай, нэ, нэ-нэ..." К полуночи хоровое пение выплескивалось из коттеджа No4 и медленно удалялось в сторону пристани... Беспамятство Николая было недолгим. Очнувшись, он некоторое время лежал с закрытыми глазами и наслаждался звуками. Шелестели березы. В девятом домике (у Сидорова) работал радиоприемник -- передавали утреннюю гимнастику. Потом над поэтом зашумели крылья и на березу тяжело опустилась птица. Каркнула. "Ворона...-- с умилением подумал Перстков.-- Что же это со мной такое было?" Надо полагать, временное помрачение рассудка. Николай открыл глаза и чуть не потерял сознание вторично. На вершине розоватой березы разевала зубастый клюв какая-то перепончатая мерзость. Теперь уже не было никакой надежды -- он действительно сошел с ума. И полетели, полетели обрывки страшных мыслей о будущем. Книгу стихов "Другорядь" вычеркнут из плана, потому что творчеством умалишенных занимается совсем другое издательство. На работе скажут: дописался, вот они, стихи, до чего доводят... Тесть... О господи!.. Перстков медленно поднялся с песка. -- Не выйдет! -- хрипло сказал он яркому подробному кошмару.-- Не полу-чит-ся! Да, он прекрасно понимает, что сошел с ума. Но остальные об этом не узнают! Никогда! Он им просто не скажет. Какого цвета береза? Белая. Кто это там каркает? А вы что, сами не видите? Ворона! Безумие каким-то образом овладело только зрением поэта, слуху вполне можно было доверять. И Перстков ринулся к своему коттеджу, где с минуты на минуту должна была проснуться жена. Два десятка метров пути доставили ему массу неприятных ощущений. Ровная утоптанная тропинка теперь горбилась, проваливалась, шла по синусоиде. "Это мне кажется,-- успокаивал себя Перстков.-- Для других я иду прямо". Пока боролся с тропинкой, не заметил, как добрался до домика. Синий деревянный коттеджик был искажен до неузнаваемости. Дырки в стене от выпавших сучков -- исчезли. И черт бы с ними, с дырками, но теперь на их месте были глаза! Прозревшие доски с любопытством следили за приближающимся Николаем и как-то нехорошо перемигивались. -- Коля! -- раздался испуганный крик жены.-- Что это такое? Из-за угла перекошенного коттеджа, держась тонкой лапкой за стену, выбралось кривобокое существо с лиловым лицом. Оно озиралось и что-то боязливо причитало. Николай замер. Жена (а это, несомненно, была жена), увидев его, взвизгнула и опрометью бросилась за угол. "Черт возьми! -- в смятении подумал Николай.-- Что ж у меня, на лбу написано, что я не в себе?" Вбежав в коттедж, он застал жену лежащей ничком на полуопрокинутой, словно бы криво присевшей кровати. -- Вера...-- сдавленно позвал он. Существо глянуло на него, ойкнуло и снова зарылось носом в постель. -- Вера... Понимаешь, какое дело... Я... Со мной... С каждым его словом лиловое лицо изумленно приподнималось над подушкой. Потом оно повернулось к Николаю и широко раскрыло выразительные, хотя и неодинаковые по размеру глаза. -- Перстков, ты, что ли? Растерявшись, Николай поглядел почему-то на свои пятнистые ладони. Сначала ему показалось, что вдоль каждого пальца идет ряд белых пуговок. Присмотревшись, он понял, что это присоски. Как на щупальцах у кальмара. -- Господи, ну и рожа! -- вырвалось у жены. -- На себя посмотри! -- огрызнулся Николай, и существо, ахнув, бросилось к висящему между двух окон зеркалу. Николай нечаянно занял хорошую позицию -- ему удалось одновременно увидеть и лиловое лицо, и малиновое его отражение. Резанул душераздирающий высокий вопль, и лиловая асимметричная жена кинулась на поэта. Тот отпрыгнул, сразу не сообразив, что кидаются вовсе не на него, а в дверной проем... Так кто из них двоих сумасшедший? На отнимающихся ногах Николай пошел по волнистому полу -- к зеркалу. Что он ожидал там увидеть? Привычное свое отражение? Нет, конечно. Но чтобы такое!.. Глаза слиплись в подобие лежачей восьмерки. Рот ороговел -- безгубый рот рептилии. На месте худого кадыка висел кожистый дряблый зоб, сильно оттянутый книзу, потому что в нем что-то было -- судя по очертаниям, половинка кирпича. Господи, ну и рожа!.. Николай схватился за кирпич и не обнаружил ни кирпича, ни зоба. Тонкая жилистая шея, прыгающий кадык... Вот оно что! Значит, осязанию тоже можно верить. Как и слуху... Кое-как попав в дверь, Николай вывалился на природу. Небо над головой золотилось и зеленело. Жены видно не было. Откуда-то издали донесся ее очередной взвизг. Надо понимать, еще на что-то наткнулась... Машинально перешагивая через мнимые пригорки и жестоко спотыкаясь о настоящие, Перстков одолел метров десять и, обессилев, прилег под ивой, которая тут же принялась с ним заигрывать -- норовила обнять длинными гибкими ветвями. На ветвях росли опять-таки глаза -- томные, загадочные, восточные. Реяли также среди них алые листья странной формы. Эти, складываясь попарно, образовывали подобия полуоткрытых чувственных ртов. Николай был мгновенно ими испятнан. -- Ты, дура!..-- заверещал Перстков, вырываясь из нежных объятий.-- Ты что делаешь!.. В соседнем домике кто-то всхрапнул, заворочался, низко пробормотал: "А ну, прекратить немедленно!.." -- перевернулся, видно, с боку на бок, и над исковерканной турбазой "Тишина" раскатился раздольный баритональный храп. Рискуя расшибиться, Николай побежал к коттеджу No4. Комната была перекошена, как от зубной боли. На койке, упираясь огромными ступнями в стену, спал человек с двумя профилями. -- Гриша, Гриш!.. Спящий замычал. -- Гриша, проснись! -- крикнул Николай. Человек с двумя профилями спустил ноги на пол и сел на койке, не открывая глаз. -- Гриша! Ведущий актер тюза Григорий Чуский разлепил веки и непонимающе уставился на Персткова. -- Никола,-- хрипловато спросил он,-- кто это тебя так? Затем глаза его раскрылись шире и обежали перекошенную комнату. Он посмотрел на хлебный нож, лезвие которого пустило в стол граненые металлические отростки, на странный предмет, представляющий собой помесь пивной кружки с песочными часами,-- и затряс профилями. Потом вскочил и с грохотом устремился к выходу. Двери как не бывало -- в стене зиял пролом, что тоже, несомненно, было обманом зрения, и Николай в этом очень быстро убедился, бросившись следом и налетев на косяк. -- Н-ни себе чего!..-- выдохнул где-то рядом Чуский.-- И это что же, везде так? -- Везде! -- крикнул Николай, отрывая руку с присосками от ушибленного лба. -- Н-ни себе чего!..-- повторил Чуский, озираясь. Часть лица, примыкающая к его правому профилю, выглядела испуганной. Часть лица, примыкающая к его левому профилю, выражала изумление и даже любопытство. -- А как все вышло-то? -- Рыбу я ловил! -- закричал Перстков.-- Пока не клевало -- все нормально было! А подсек!.. Турбаза напоминала кунсткамеру. Мало того: через каждые несколько шагов это нагромождение нелепостей преображалось. Наклоненный подобно шлагбауму шест со скворечником над коттеджем э 8 внезапно выпрямился, но зато сам скворечник превратился в розовую витую раковину, насквозь просаженную мощным шипом. От раковины во все стороны мгновенно и беззвучно прокатилась волна изменений, перекашивая небо и деревья, разворачивая домики, заново искажая перспективу. Как ни странно, актер спотыкался мало. Причина была проста -- он почти не глядел под ноги. Николай предпочитал держаться справа, потому что левый профиль Григория доверия не внушал -- это был профиль авантюриста. -- Ну что ты все суетишься, Никола! -- скрывая растерянность, актер говорил на пугающих низах.-- Ну странное что-то стряслось... Но не смертельное же!.. По левую руку его золотился штакетник, местами переходя в узорную чугунную решетку. -- Да как же не смертельное! -- задохнулся Перстков.-- А книга моя, "Другорядь", теперь не выйдет -- это как? А чего мне стоило пробить первый сборник -- знаешь?.. Не смертельное... Ты посмотри, что с миром делается! Может, теперь вообще ничего не будет -- ни литературы, ни театра!.. Чуский с интересом озирал открывающийся с пригорка вид. -- Театр исчезнуть не может,-- машинально изрек он, видимо уловив лишь последние слова Николая.-- Театр -- вечен. -- Ну, значит, изменится так, что не узнаешь! -- Эва! Огорчил! -- всхохотнул внезапно Григорий.-- Там не менять -- там ломать пора. Особенно в нашем тюзе... И Перстков усомнился: верить ли слуху. -- Я знаю, почему ты так говоришь! -- закричал он.-- У тебя с дирекцией трения! А я?.. А мне?.. Острая жалость к себе пронзила Персткова, и он замолчал. Мысль о погибшем сборнике терзала его. Ах, "Другорядь", "Другорядь"... "Моих берез лебяжьи груди..." Какие, к черту, лебяжьи! Где вы видели розовых лебедей?.. Да и не в лебедях дело! Будь они хоть в клеточку -- кто теперь станет заниматься сборником стихов Николая Персткова?! Сколько потрачено времени, сил, обаяния!.. Пять лет налаживал знакомства, два года Верку охмурял, одних денег на поездки в Москву ухнул... положительная рецензия -- аж от самого Михаила Архангела!.. Все прахом, все! Ива при виде их затрепетала и словно приподнялась на цыпочки. Даже с двумя профилями Григорий Чуский был неотразим. Узкие загадочные глаза на гибких ветвях влажно мерцали, алые уста змеились в стыдливых улыбках. -- Эк, сколько вас! -- оторопело проговорил актер, останавливаясь. -- Ну чего ты, пошли...-- заныл Перстков.-- Ну ее к черту! Она ко всем пристает... -- А ничего-о...-- вместо ответа молвил Григорий.-- А, Никола? И он дерзко подмигнул иве. -- У тебя на роже -- два профиля! -- с ненавистью процедил Перстков. -- Серьезно? -- Чуский встревожился и, забыв про иву, принялся ощупывать свое лицо. Подержался за один нос, за другой. -- Почему же два? -- возразил он.-- Один. -- Это на ощупь! -- проскрежетал Перстков.-- На ощупь-то и я тоже прилично выгляжу!.. Актер поглядел на него и вздрогнул -- видно, очень уж нехороша была внешность поэта. -- Да, братец,-- с подкупающей прямотой согласился он.-- Морда у тебя, конечно... Особенно поначалу... Но знаешь,-- поколебавшись, добавил Григорий,-- мне вот уже кажется, что ты всегда такой был... Перстков отшатнулся, но тут в соседнем домике, который, честно говоря, и на домик-то не походил, забулькал электроорган и кто-то задушевно, по складам запел: ...са-лавь-и жи-вут на све-те и-и прасты-ые си-за-ри-и... -- Это у Федора! -- вскричал Чуский. Актер и поэт ворвались в жилище художника. Оно было пусто и почти не искажено. Неубранная постель, скомканные простыни из гипса, в подушке -- глубокий подробный оттиск круглой сидоровской физиономии с открытыми глазами. На перекошенном столе стояла прозрачная запаянная банка, в которой неприятно шевелились какие-то фосфоресцирующие клешни. -- ...Как пре-кра-аа-сен этот ми-ир, па-сма-три-и...-- глумилась банка. Судя по всему, это и был тразистор. -- Передачи...-- со слезами на глазах шепнул Перстков.-- Передачи продолжаются... Значит, в городе все по-прежнему... -- Или кассеты крутятся, а операторы поразбежались,-- негромко добавил Григорий. -- Мы передавали эстрадные песни,-- сообщила банка голосом Вали Потапова, диктора местного радио, и замолчала. Опять, видно, что-то там внутри расконтачилось... Николай зачем-то перевернул лежащий на столе кусок картона. На картоне был изображен человек с двумя профилями. -- Это он меня вчера,-- пояснил Григорий, увидев рисунок. -- И портрет тоже...-- с тоской проговорил Николай. -- А что портрет? -- не понял Чуский. -- Портрет, говорю, тоже изменился... Актер отобрал у поэта картон, всмотрелся. -- Да нет,-- с досадой бросил он.-- Портрет как раз не изменился. -- Он что, и раньше такой был? Они уставились друг на друга. Затем Чуский стремительно шагнул к задрапированной картине в углу и сорвал простынку. У Персткова вырвался нечленораздельный вскрик. На холсте над распластанным коттеджем No8 розовел скворечник, похожий на витую раковину. И Николай вспомнил: на городской выставке молодых художников -- вот где он видел уже и произрастающие в изобилии глаза, и развертки домов, и лиловые асимметричные лица на портретах... Мир изменился по Сидорову? Что за чушь! -- Не понимаю...-- слабо проговорил Чуский.-- Да что он, Господь Бог, черт его дери?.. -- Записка, Гриша! -- закричал Перстков.-- Смотри, записка! Они осторожно вытянули из-под банки с фосфоресцирующими клешнями белоснежный обрезок ватмана, на котором фломастером было начертано: "Гриша! Я на пленэре. Если проснешься и будешь меня искать, ищи за территорией". Ниже привольно раскинулась иероглифически сложная подпись Федора Сидорова. Штакетник выродился в плетень и оборвался в полутора метрах от воды. Поэт и актер спрыгнули на лиловый бережок и выбрались за территорию турбазы. Взбежав на первый пригорок, Чуский оглянулся. Из обмелевшего пруда пыталась вылезти на песок маленькая трехголовая рептилия. -- Ну конечно, Федька, с-сукин сын! -- взревел актер, выбросив массивную длань в сторону озера.-- Авангардист доморощенный! Его манера...-- Он еще раз посмотрел на беспомощно барахтающуюся рептилию и ворчливо заметил: -- А ящерицу он у Босха спер... Честно говоря, Персткова ни в малейшей степени не занимало, кто там что у кого спер -- Сидоров у какого-то Босха или Босх у Сидорова. Несомненно, они приближались к эпицентру. Окрестность обновлялась с каждым шагом, пейзажи так и листались. Вскоре путники почувствовали головокружение, вынуждены были замедлить шаг, а затем и вовсе остановиться. -- Может, вернемся? -- сипло спросил Николай.-- Заблудимся ведь... -- Я тебе вернусь! -- пригрозил Чуский, темнея на глазах.-- Ты у меня заблудишься! Ну-ка!.. И они пошли напролом. Мир словно взбурлил: линии прыгали, краски вспыхивали и меркли, предметы гримасничали. Перстков не выдержал и зажмурился. Шагов пять Григорий тащил его за руку, потом бросил. Николай открыл глаза. Пейзаж был устойчив. Они находились в эпицентре. Посреди идиллической, в меру искаженной полянки за мольбертом стоял вполне узнаваемый Федор Сидоров. Хищное пронзительное око художника стремилось то к изображаемому объекту, то к холсту, увлекая за собой скулу и надбровье. Другое -- голубенькое, наивное -- было едва намечено и как бы необязательно. Поражала также рука, держащая кисть,-- сухая, мощная, похожая на крепкий старый корень. В остальном же Федор почти не изменился, разве что полнота его слегка увеличилась, а рост слегка уменьшился. Пожалуй, это было эффектно: нечто мягкое, округлое, из чего грубо и властно проросли Рука и Глаз. Сидоров вдохновенно переносил на холст часть тропинки, скрупулезно заменяя камушки глазами и не замечая даже, что в траве и впрямь рассыпаны не камушки, а глаза и что сам он, наверное, впервые в жизни не творит, но рабски копирует натуру. Актер и поэт подошли, храня угрожающее молчание. Федор -- весь в работе -- рассеянно глянул на них. -- Привет, мужики! Меня ищете? -- Тебя! -- многообещающе пробасил Григорий. Художник удивился, опустил кисть и уставился на соседей по турбазе. Пауза тянулась и тянулась. Линзообразно поблескивающее синее око Федора отражало то сдвоенный профиль Чуского, то зоб Персткова. -- Мужики! -- обретя дар речи, проговорил художник.-- Что это с вами? -- Он спрашивает! -- загремел Григорий, но Федор уже ничего не слышал. Незначительный левый глаз его увеличился до размеров правого. Художник завороженно оглядывался: розовый березняк, тысячеокий, словно Аргус, кустарник, черное небо над светлым прудом... -- Не прикидывайся! -- закричал Перстков.-- Твоя работа, твоя! Рука с кисточкой, взмыв на уровень синего ока, заслонила сначала верхнюю часть лица Персткова, затем нижнюю. -- Ай, как найдено!..-- еле слышно выдохнул художник.-- Характер-то как схвачен, а?.. Гриша, ты не поверишь, но я его видел именно так! -- Так?! -- страшно вскрикнул Перстков, тыча себя пальцем в кадык.-- Вот так, да?! Он угодил в яремную ямку и закашлялся. Григорий, не тратя больше слов, двинулся на Федора, и тонкое чутье художника подсказало тому, что сейчас его будут бить. -- Мужики, вы сошли с ума! -- вскричал он, прячась за мольберт.-- Вы что же, думаете, что это я? Что мне такое под силу? Григорий остановился. Стало слышно, как Перстков сипит: "...плевать мне, как ты там меня видел!.. Мне главное, чтобы другие меня так не видели!.." Григорий задумался. Они стояли на поляне, подобной огромному солнечному зайчику, над ними прозрачно зеленел зенит, а с тропинки на них с интересом смотрел праздно лежащий глаз, из-за обилия ресниц похожий на ежика. Так что был резон в словах Сидорова, был. -- Хотя...-- ошеломленно сказал художник.-- Почему, собственно, не под силу? -- Ты что сделал с миром, шизофреник? -- просипел Перстков, держась за горло. Синее око Федора мистически вспыхнуло. -- Мужики,-- сказал он.-- Есть гипотеза. И далее -- с трепетом: -- Что, если видение мира -- условность? А, мужики? Простая условность! Принято видеть мир таким и только таким. Принято, понимаете? Но художник... Художник все видит по-своему! И он влияет на людское восприятие своими картинами. Мало-помалу, капля по капле... Праздно лежащий посреди тропинки глаз давно уже усиленно подмигивал Чускому и Персткову: слушайте, мол, слушайте -- мудрые вещи мужик говорит. -- ...И вот в один прекрасный миг, мужики, происходит качественный скачок! Все начинают видеть мир таким, каким его раньше видел один лишь художник!.. Творец!.. Перстков растерянно оглянулся на Чуского и оробел. Григорий Чуский стоял рядом -- чугунный, зеленоватый. Земля под ним высыхала и трескалась от неимоверной тяжести. Таким, надо полагать, видел Федор Сидоров своего друга в данный момент. Наконец актер шевельнулся, вновь обретая более или менее человеческую окраску. -- Да вы кто такой будете, Феденька? -- бурно дыша, проговорил он.-- Врубель -- не повлиял! Сикейрос -- не повлиял! Федор повлиял, Сидоров!.. -- А это? -- Рука с кисточкой, похожая на крепкий старый корень, очертила широкий полукруг, и Чуский оцепенел вторично, пофрагментно зеленея и превращаясь в чугун. -- Да здесь же ничего на месте не стоит! -- К Персткову вернулся голос.-- Шаг шагнешь -- все другим делается! -- Но ведь и раньше так было! Иной угол зрения -- иная картина! -- Неправда! -- Было-было, уверяю тебя! Как художник говорю! -- А ну, тихо вы! -- дьяконски гаркнул Чуский.-- Подумать дайте!.. Минуты две он думал. Потом спросил отрывисто: -- Ты полагаешь, это надолго? Сидоров развел неодинаковыми руками. Он был счастлив. -- Боюсь, что надолго, Гриша. Предыдущий-то мир, сам знаешь, сколько существовал... В перламутрово-розовом березняке раздалось карканье, и слипшиеся на переносице глаза Персткова радостно вытаращились. -- Гри-ша! -- приплясывая, завопил он.-- Кому ты поверил? На слух-то мир -- прежний! На ощупь -- прежний!.. Похожий на ежика глаз встревоженно уставился с тропинки на Федора. Тот задумался, но лишь на секунду. -- Не все же сразу,-- резонно возразил он.-- Сначала, видимо, должно приспособиться зрение... Перстков отступал от него, слабо отмахиваясь, как от призрака. -- ...потом -- слух, ну и в последнюю очередь -- осяза... -- Врешь!! -- исступленно закричал Перстков. Он прыгнул вперед, и его легкий кулачок, описав дугу, непрофессионально ударился в округлую скулу художника. Небо шарахнулось от земли и стало насыщенно-синим. Березы побледнели. Линия штакетника распрямилась. -- У-у-у!..-- с ненавистью взвыл Перстков, опуская пятку на праздно лежащий посреди тропинки глаз. В следующий миг поэт уже прыгал на одной ножке. Осязание говорило, что в босую подошву вонзился крепкий, прокаленный на солнце репей. Николай вырвал его, хотел отшвырнуть... Репей! Это был именно репей, а никакой не глаз! Николай стремительно обернулся и увидел, что у Григория Чуского снова всего один профиль. Синие домики за оградой выстроились по ранжиру, как прежде. Чары развеялись! Колдовство кончилось!.. Или нет? Или еще один шаг -- и все опять исказится? Шаг... другой... третий... -- А-а! -- демонски возопил Перстков.-- Получил по морде? Ну и где он теперь, твой мир, а?! Выражение лица Чуского непрерывно менялось, и Григорий делался похож то на левую, то на правую свою ипостась. Сидоров все еще держался за скулу. -- Что? Ушибли, да? -- пятясь, выкрикивал Перстков.-- Синяк будет, да?.. Будет-будет, не сомневайся!.. Ты меня так видел? А я тебя так вижу!.. "Да ведь это же я! -- холодея, осознал он вдруг.-- Я ударил, и все кончилось! Нет-нет, совпадения быть не может... Это мой удар все изменил!.." После таких мыслей Перстков уже не имел права пятиться. Он выпрямился, повернулся к ним спиной и твердым шагом двинулся вдоль штакетника. Но непривычно плоская земля подворачивалась под ноги, и Николай дважды споткнулся на ровном месте. Тем не менее сквозь ворота под фанерным щитом с надписью "Турбаза "Тишина" он прошел, как сквозь триумфальную арку. Возле коттеджа No9 пришлось прислониться к деревянной стенке домика и попридержать ладонью прыгающие ребра. Он смотрел на пыльную зеленую траву, на серый скворечник над коттеджем No8, на прямые рейки штакетника, и, право, слеза навертывалась. "Гипноз,-- сообразил он.-- Вот что это такое было! Просто массовый гипноз. Этот проходимец всех нас загипнотизировал... и себя за компанию..." Да, но где гарантия, что все это не повторится? "Пусть только попробует! -- с отвагой подумал Перстков, оттолкнувшись плечом от коттеджа.-- Еще раз получит!.." Опасения его оказались напрасны. Хотя Николай и ссылался неоднократно в стихах на нечеловеческую мощь своих предков ("Мой прадед ветряки ворочал, что не под силу пятерым..."), сложения он был весьма хрупкого. Но, как видим, хватило даже его воробьиного удара, чтобы какой-то рычажок в мозгу Федора Сидорова раз и навсегда встал на свое место. Отныне с миром Федора можно будет познакомиться, лишь посетив очередную выставку молодых художников. Там, на картоне и холстах, художник будет смирный, ручной, никому не грозящий помешательством или, скажем, крушением карьеры. Из-за штакетника послышались голоса, и воинственность Персткова мгновенно испарилась. -- Куда он делся? -- рычал издали Григорий.-- Ива... Перспектива... Башку сверну!.. Федор неразборчиво отвечал ему дребезжащим тенорком. -- Ох и дурак ты, Федька! -- гневно гудел Чуский, надо полагать, целиком теперь принявший сторону Сидорова.-- Ох дура-ак!.. Ты кого оправдываешь? Да это же все равно, что картину изрезать!.. Николай неосторожно выглянул из-за домика, и Григорий вмиг оказался у штакетника, явно намереваясь перемахнуть ограду и заняться Перстковым вплотную. Спасение явилось неожиданно в лице двух верхоконных милиционеров, осадивших золотисто-рыжих своих дончаков перед самым мольбертом. -- Что у вас тут происходит? -- Пока ничего...-- нехотя отозвался Чуский. -- А кто Перстков? Николай навострил уши. -- Да есть тут один...-- Григорий с видимым сожалением смотрел на домик, за которым прятался поэт, и легонько пошатывал одной рукой штакетник, словно примеривался выломать из него хорошую, увесистую рейку. -- Супруга его в опорный пункт прибегала, на пристань,-- пояснил сержант.-- Слушайте, ребята, а она как... нормальная? -- С придурью,-- хмуро сказал Григорий.-- Что он -- что она. -- Понятно...-- Сержант засмеялся.-- Турбаза, говорит, заколдована!.. Второй милиционер присматривался к Федору. -- А что это у вас вроде синяк? -- Да на мольберт наткнулся...-- ни на кого не глядя, расстроенно отвечал Федор. Он собирал свои причиндалы. Даже издали было заметно, как у него дрожат руки. Судя по диалогу, до пристани Федор "не достал". Видимо, пораженная зона включала только турбазу и окрестности. -- С колдовством вроде разобрались,-- сказал веселый сержант.-- Так и доложим... А то там дамочка эта назад идти боится. Нет, к черту эту турбазу, к черту оставшуюся неделю... Вот только Вера с пристани вернется -- и срочно сматывать удочки! Кстати, об удочке... Он ее бросил на мостках. "Надо забрать,-- спохватился Перстков.-- А то штакетник до воды не достает, проходи кто угодно по берегу да бери..." И Николай торопливо зашагал по тропинке к пруду, вновь и вновь упиваясь сознанием того, что все в порядке, что мир -- прежний, что книга стихов "Другорядь" обязательно будет издана, что жена у него -- никакая не лиловая, хотя на это-то как раз наплевать, потому что полюбил он ее не за цвет лица -- Вера была дочерью крупного местного писателя... что сам он -- пусть не красавец, но вполне приличный человек, что береза... Николай остановился. Ствол березы был слегка розоват. Опять?! Огляделся опасливо. Нет-нет, вокруг был его мир -- мир Николая Персткова: синие домики, за ними -- еще домики, за домиками -- штакетник... А ствол березы -- белый и только белый! Лебяжий! Николай всмотрелся. На стволе по-прежнему лежал тонкий розоватый оттенок. Перстков перевел взгляд на суставчатое удилище, брошенное поперек мостков. Оно было очень похоже на змеиный позвоночник. -- Чертовщина...-- пробормотал поэт, отступая. Последствия гипноза? Только этого ему еще не хватало! Николай повернулся и побежал к своему коттеджу. Дом глазел на него всеми сучками и дырками от сучков. "Да это зараза какая-то! -- в панике подумал Николай.-- Так раньше не было!.." Мир Федора не исчез! Он прятался в привычном, выглядывал из листвы, подстерегал на каждом шагу. Он гнездился теперь в самом Персткове. Григорий Чуский поджидал поэта на крыльце с недобрыми намерениями, но, увидев его, растерялся и отступил, потому что в глазах Персткова был ужас. Тяжело дыша, Николай остановился перед зеркалом. Из зеркала на него глянуло нечто смешное и страшноватое. Он увидел торчащий кадык, словно у него в горле полкирпича углом застряло, растянутый в бессмысленной злобной гримаске тонкогубый рот, близко посаженные напряженные глаза. Он увидел лицо человека, способного ради благополучия своего -- ударить, убить, растоптать... Будь ты проклят, Федор Сидоров!