Станислав ЛЕМ

СУММА ТЕХНОЛОГИИ


[ Титульный лист ] [ Содержание ] <= Глава четвертая (j) ] [ Глава четвертая (l) =>

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ИНТЕЛЛЕКТРОНИКА

             
(k)  ЭКСПЕРИМЕНТАЛЬНАЯ МЕТАФИЗИКА   
            Метафизической  мы  называем  здесь  такую  информацию,  которая   не
поддается  эмпирической  проверке  -  либо  потому,  что  такая   проверка
невозможна  (нельзя,  например,  эмпирически  проверить,   существуют   ли
чистилище и нирвана), либо потому, что эта информация  ex  definitione  не
подчиняется  критерию   экспериментальной   проверки   (попросту   говоря,
религиозные истины невозможно или грешно проверять эмпирически).
     Если так, то выражение  "экспериментальная  метафизика"  является  во
всех отношениях противоречивым, ибо как же можно экспериментально судить о
чем-то, что по определению эксперименту не подлежит и о чем  на  основании
экспериментов судить не дано.
     Это - мнимое противоречие, ибо наша  цель  относительно  скромна.  Ни
одна наука не может ничего утверждать о существовании или  несуществовании
трансцендентных явлений. Она может только изучать или создавать условия, в
которых проявляется вера в такие явления, и именно  об  этих  условиях  мы
будем говорить.
     Возникновение метафизической веры в гомеостате означает переход его в
такое состояние, которое не  может  быть  нарушено  никакими  последующими
изменениями на входах, как бы они ни противоречили созданной в  гомеостате
модели  экзистенциальной  ситуации.  Молитвы  могут  не  быть  "услышаны",
переселение душ может быть опровергнуто указанием на внутреннюю логическую
противоречивость этого явления,  тексты  священных  книг  могут  содержать
очевидную ложь (в эмпирическом смысле слова), но все эти факты не колеблют
веры.  О  тех,  кто  под  влиянием  этих  фактов  утратил  веру,   теолог,
разумеется, скажет, что у них была "малая" или "бедная" вера, ибо истинная
вера как раз в том  и  состоит,  что  ее  не  могут  опровергнуть  никакие
последующие изменения на входах гомеостата.  На  практике  зачастую  имеет
место  своеобразный  отбор.  Метафизическая  система  никогда  не   бывает
последовательной, и от неодолимого желания  подтвердить  ее  эмпирическими
фактами возникает такое состояние,  когда  те  изменения  входов,  которые
кажутся подтверждением истинности веры, принимаются как дополнительное  ее
доказательство (во время засухи приносят жертву, и  начинается  дождь;  во
время болезни молятся о выздоровлении, после чего больной выздоравливает).
Напротив,  данные  на  входах,  противоречащие  вере,  отбрасываются   или
"объясняются" с  помощью  богатейшего  арсенала  аргументов,  выработанных
метафизической системой в процессе ее исторического развития.
     Заметим, что наличие в утверждении непроверенной  информации  еще  не
предопределяет его характера как научного или метафизического, потому  что
единственным - необходимым и достаточным - отличием научных утверждений от
метафизических является возможность  опытной  проверки.  Например,  единая
теория поля, созданная на склоне  лет  Эйнштейном,  не  обладает  никакими
следствиями, которые можно было бы проверить на опыте. Значит, информация,
содержащаяся в единой теории поля, остается  непроверенной,  но  не  носит
метафизического характера, потому что если такие - пока еще неизвестные  -
следствия удастся вывести,  то  они  будут  поддаваться  экспериментальной
проверке. Таким образом,  информация,  содержащаяся  в  теории  Эйнштейна,
является как  бы  "скрытой",  "латентной"  информацией,  ожидающей  своего
случая для  подтверждения.  Ее  формулы  следует  считать  п_о_п_ы_т_к_о_й
выразить  определенный  общий  закон   материальных   явлений,   попыткой,
справедливость или  ложность  которой  пока  что  установить  не  удалось.
Понятно, что имеется глубокое различие между предположением,  что  материя
ведет себя так-то и так-то, и  в_е_р_о_й, что она ведет себя только так, а
не иначе. Утверждение ученого может зародиться  как  вспышка  интуиции,  и
подтверждающие факты в этот момент могут быть  весьма  скудными.  Решающей
является  г_о_т_о_в_н_о_с_т_ь   ученого   подвергнуть   свое   утверждение
эмпирической  проверке.  Следовательно,  позиция  ученого  отличается   от
позиции метафизика не тем, сколько у него есть информации, а отношением  к
ней.
     Разделение труда, свойственное цивилизации, сопровождается  явлением,
которое можно было бы назвать "распределением информации". Мы не только не
все делаем сами, но  и  не  обо  всем  сами  н_е_п_о_с_р_е_д_с_т_в_е_н_н_о
узнаем. Мы узнаем в школе, что существует планета Сатурн, и верим  в  это,
хотя,  быть  может,  нам  самим  никогда  не  доведется  ее  увидеть.   Но
утверждения такого рода могут быть в принципе проверены на опыте,  хотя  и
не всегда непосредственно. Можно увидеть Сатурн, но нельзя в данный момент
проверить  существование  Наполеона  или  биологической  эволюции.  Однако
недоступные  непосредственной  проверке  научные  утверждения  приводят  к
логическим  следствиям,  которые  такой  проверке  поддаются  (последствия
исторического  существования  Наполеона;   факты,   говорящие   в   пользу
существования биологической эволюции). Ученый должен занимать эмпирическую
позицию. Каждое изменение  входов  (новые  факты),  противоречащее  модели
(теории), должно влиять на эту модель (вызывать сомнение в ее адекватности
отображаемой  ситуации).  Такая  позиция  -  скорее  желаемый  идеал,  чем
реальность. Многие воззрения, рассматриваемые сегодня как  научные,  носят
чисто метафизический характер. Таково, например,  большинство  утверждений
психоаналитиков.
     Подробное рассмотрение  психоанализа  увело  бы  нас  в  сторону,  но
несколько замечаний  о  нем  сделать  необходимо.  Подсознание  по  многим
причинам не является метафизическим понятием; оно представляет собой нечто
такое, что относится к категории абстракций, вроде потенциального  барьера
ядра. Этот барьер нельзя ни увидеть, ни  измерить  непосредственно;  можно
лишь утверждать, что признание  его  существования  позволяет  согласовать
теорию с экспериментальным фактами. Точно так же многие доводы  говорят  в
пользу существования подсознания. Конечно,  между  этими  двумя  понятиями
имеются существенные различия, которые мы тут никак уж не можем разбирать.
Скажем   лишь,   что   существование    подсознания    можно    установить
соответствующими  эмпирическими  методами,   но   уж   никакими   методами
невозможно установить, очень ли боится ребенок во время родов, выражает ли
его крик тревогу, вызванную страданиями при прохождении родовых путей, или
же восторг по  случаю  появления  на  свет  божий.  Столь  же  произвольна
интерпретация  снов  и  их  символики,   которые,   согласно   фрейдовской
пансексуальной теории, отображают лишь различные способы совокупления  или
органы, без которых при этом нельзя обойтись; у последователей школы  Юнга
имеется свой "словарь символики сна", и весьма поучительно,  что  пациенты
фрейдистов видят сны в согласии с теоретическими предписаниями  Фрейда,  а
сновидения пациентов, пользующихся услугами  психоаналитиков  школы  Юнга,
совпадают  с  толкованиями  этого  ученого.  Мания  толкований  с  помощью
единственного приема, которым  является  "анализ  сновидений",  превращает
ценные элементы, имеющиеся в психоанализе, в островки трезвой мысли  среди
океана совершенно произвольных вымыслов.
     Если уж ученые, которым, так сказать, по профессии положено следовать
эмпирическим  принципам,  зачастую  грешат  против  первоосновы   научного
метода, то не удивительно, что для большинства людей характерен "сдвиг" от
эмпирической  позиции  к  метафизической.  Согласно  нашему   определению,
метафизическими являются суеверия, предрассудки, общепринятые, хотя и  без
всяких оснований, мнения; но такого рода метафизика характерна  для  узких
групп   или   даже   отдельных   индивидуумов.   Особое   значение   имеют
метафизические системы, общественно распространенные в  качестве  религий.
Всякая религия, независимо от того, присутствовала ли эта тенденция при ее
возникновении, есть общественный регулятор отношений между людьми, и  хотя
она не является, конечно, единственным таким регулятором,  ибо  доминируют
регуляторы иного рода (порожденные экономикой и общественным строем),  все
же любая религия стремится к  тому,  чтобы  занять  исключительное  место.
Перед этими подчас никем не задуманными последствиями  ее  воздействия  на
коллективы отступают на задний план вопросы практической ценности  религии
для отдельных лиц и  ее  способность  создавать  душевное  равновесие  как
средство для полного смирения.
     Господство религии в сфере духовной культуры общества  было  особенно
сильным в  прошедшие  эпохи.  Именно  поэтому  можно  часто  отождествлять
определенные культуры с определенными религиями. Очарование древней тайны,
очарование метафизической системы, заставившие людей возвести для них -  и
благодаря им - великолепнейшие храмы,  создать  непреходящие  произведения
искусства, прекраснейшие мифы и легенды, - это очарование порой  действует
и на  самых  рационалистически  мыслящих  исследователей.  Так,  например,
Леви-Штраус в своих работах  считает,  что  по  существу  все  цивилизации
равноценны (или сравнимы, что сводится к тому же). Ему представляется, что
ценности древнеазиатской цивилизации, пребывавшей - вплоть до вторжения  в
Азию  хищнического  капитализма  -   в   состоянии   практически   полного
экономического и  хозяйственного  застоя,  по  меньшей  мере  не  уступают
ценностям нашей цивилизации с ее технологическим ускорением.
     Утверждения, подобные тому,  что  ценность  буддизма  состоит  в  его
презрении к чисто материальным благам,  в  его  пренебрежении  к  эмпирии,
можно часто встретить  и  у  других  западных  ученых.  Леви-Штраус  метко
квалифицирует любое суждение в этой области как  относительное,  поскольку
его автор ведет себя в духе собственных культурных традиций и за  "худшее"
или "лучшее" склонен принимать то, что менее или более  походит  на  черты
его собственной цивилизации.
     Мы говорим об этом, потому что именно в Азии,  и  особенно  в  Индии,
религия долгое время подменяла собой всякую идею научного или технического
прогресса,  а  своим  образом  мышления,  прививаемым  каждому  очередному
поколению, заблокировала, надо полагать,  всякую  возможность  рождения  в
этой стране самостоятельной революции мысли и действия.
     Не подлежит никакому  сомнению,  что  если  бы  не  греко-вавилонское
открытие метода дедукции, если бы не возвращение к  эмпирии,  особенно  во
времена европейского Возрождения, то наука в ее теперешнем виде  не  могла
бы  возникнуть.  Между  тем  мистические  религиозные   доктрины   Востока
проникнуты духом глубокого презрения как к логическому  мышлению  (принцип
исключенного  третьего,  однозначность  понятий,   их   взаимнооднозначная
сопоставимость объектам и т.п.), так и к технике и опытным  исследованиям.
Дело не в том,  чтобы  вести  словесные  споры  с  такими  доктринами  или
заниматься апологетикой науки. Нужно лишь показать самые что  ни  на  есть
реальные общественные последствия подобных доктрин. При всем содеянном  ею
зле именно наука вызволила значительную часть  человечества  из  голодного
существования. Только современная промышленная и биологическая  технология
может справиться с проблемами массовой цивилизации, тогда как  фундаментом
всех религиозных доктрин азиатского образца является именно  равнодушие  -
столь же возвышенное, сколь  катастрофическое  по  своим  последствиям,  -
равнодушие  к  массовым  проблемам,  к  проблемам   непрерывно   растущего
человеческого коллектива. Достаточно прочитать то,  что  могут  предложить
сегодня мыслители этого  религиозного  круга,  чтобы  увидеть  потрясающее
несоответствие их учений и заповедей  проблемам  современной  цивилизации,
кошмарный анахронизм их учений и  заповедей.  Убеждение  этих  мыслителей,
будто отдельным людям  достаточно  жить,  следуя  прекраснейшим  этическим
нормам,  которые  вытекают  из  самой   гармоничной   религии,   и   тогда
автоматически возникнет идеальная гармония в масштабе  всего  общества,  -
это утверждение столь же ложно,  сколь  и  соблазнительно.  Ведь  общество
надлежит   рассматривать    не    только    как    ч_е_л_о_в_е_ч_е_с_к_и_й
к_о_л_л_е_к_т_и_в, но и как  м_а_т_е_р_и_а_л_ь_н_у_ю,  ф_и_з_и_ч_е_с_к_у_ю
с_и_с_т_е_м_у. Тот, кто  расценивает  его  лишь  как  собрание  личностей,
заблуждается не меньше того,  кто  захотел  бы  поступать  с  ним,  как  с
системой молекул. Для отдельного человека может быть хорошо  одно,  а  для
общества как целого - другое,  и  тут  необходимо  компромиссное  решение,
основанное на всестороннем знании. В противном случае,  даже  если  каждый
будет поступать так, как велит ему дух божий, общество, которое  из  этого
само собой возникает, может  оказаться  чем-то  ужасающим.  Для  некоторых
удивительное личное мужество и душевная красота Винобы (Индия) 1,  который,
странствуя и взывая к сердцам, пытался безвозмездно собрать  50  миллионов
акров земли для бездомных и голодных  этой  страны,  заслоняют  совершенно
очевидное  поражение  религиозно-филантропической  акции  этого  человека,
пытавшегося подобным  образом  радикально  разрешить  жгучие  общественные
проблемы. И дело не в том, что он  не  вымолил  этих  необходимых  по  его
расчетам миллионов; если бы даже  он  их  и  получил,  это  дало  бы  лишь
кратковременное облегчение, потому что естественный  прирост  населения  в
скором времени свел бы на нет это преходящее улучшение.
     Убеждение, будто  западная  цивилизация  с  ее  стандартами  массовой
культуры и механического  облегчения  жизни  уродует  на  каждом  шагу  то
потенциальное  душевное  богатство  человека,  развитие  которого   должно
служить целью его существования,  приводит  к  тому,  что  снова  и  снова
различные люди, в том числе и ученые Запада, обращаются к древней Азии,  в
частности к Индии, в надежде, что в буддизме кроется панацея  от  бездушия
технократии. Но нет ничего более ложного.  Таким  путем  могут  "спастись"
лишь одиночки, и те, кто ищет умиротворения, несомненно, могут найти его в
буддийских монастырях (тому есть примеры), но ведь это же типичный уход от
действительности,  бегство  от  нее,  если  не  сказать,  интеллектуальное
дезертирство. Ни одна религия не может ничего  сделать  для  человечества,
потому что она не является опытным знанием. Конечно, она  уменьшает  "боль
бытия" для  индивидуумов,  -  а  мимоходом  увеличивает  сумму  несчастий,
мучающих всех, именно вследствие своей беспомощности и бездеятельности  по
отношению к  массовым  проблемам.  Так  что  ее  нельзя  защищать  даже  с
прагматической точки зрения как полезное орудие,  потому  что  это  орудие
плохое, беспомощное перед лицом главных проблем человечества.
     На Западе религия все явственнее перемещается из  сферы  общественной
жизни в область личной жизни  индивидуума.  Но  потребность  в  метафизике
огромна, потому что ее возникновение связано  не  только  с  общественными
явлениями.    Метафизические    системы,    будь     то     туманные     и
афористически-многозначительные восточные учения или  учения,  оперирующие
изысканной логикой, такие, как европейские схоластические системы,  всегда
просты, по крайней мере в сравнении с  реальной  сложностью  мира.  Именно
этой  простотой  и  к  тому  же  безапелляционной  окончательностью  своих
объяснений (равно как и умолчаний)  они  привлекают  к  себе  людей.  Ведь
каждая  из  этих  систем  может  тотчас  объяснить  нам  (правда,   каждая
по-своему), что мир возник так-то  и  так-то,  что  создал  его  тот-то  и
тот-то, что назначение человека состоит в том-то и том-то.
     Из логичности иудейско-христианской системы вытекает ее "механический
детерминизм".  Согласно  этому  учению,  в_с_е  б_е_з  и_с_к_л_ю_ч_е_н_и_я
д_у_ш_и б_е_с_с_м_е_р_т_н_ы,  з_а  в_с_я_к_и_й  б_е_з  и_с_к_л_ю_ч_е_н_и_я
г_р_е_х  последует кара и т.д. Теология  не  склонна  осовременивать  свою
методологию,  введя  между  "тем"  и  "этим"  светом   индетерминированные
отношения. В "вероятностной" метафизике одна неуслышанная  молитва  никого
бы не смущала, так как в такой метафизике управляла бы только вероятность:
души были бы бессмертны, но отнюдь не все, за грехи следовала бы кара,  но
отнюдь не всегда. Однако в религии отношение между бренным и вечным  ближе
к бухгалтерскому расчету, чем к закономерностям Природы.
     Будем  лояльны:  европейские  религии  -  всевозможные  разновидности
христианства, - если сравнивать их  с  буддизмом  во  всех  его  оттенках,
представляют  собой  образец  рационально  сконструированных  и  логически
непротиворечивых систем. С тех самых пор, как  понятие  "нирвана"  впервые
проникло в Европу,  ученые  тщетно  пытаются  определить  его  смысл.  Нам
говорят, что это не небытие, но и  не  бытие,  нас  отсылают  к  различным
афоризмам,  притчам,  изречениям  Будды  и   глубокомысленным   сентенциям
священных книг. Смерть - это конец существования, но это и не конец его  и
т.п.  Подобные  рассуждения  хуже,  чем  пытка,  даже  для  искушенного  в
средневековой схоластике теологического ума. Мистическое ядро  обязательно
упрятано именно в парадокс,  в  логическое  противоречие.  В  христианской
системе тоже есть такие места, но там их роль совершенно иная.
     Я с ужасом вижу, как далеко мы ушли от темы: мы  собирались  говорить
об экспериментальной метафизике, а вместо  этого  занимаемся  чуть  ли  не
исследованием религий. Для успокоения совести позволю себе сказать, что  я
вовсе не хотел очернить буддизм. Это одна из красивейших религий, какие  я
знаю. Мои обвинения попросту означают, что я ищу в буддизме то, чего в нем
вообще нет: ответа на вопросы, которых никто в нем и не ставил. Нужно лишь
дать себе ясный отчет, к чему мы стремимся: если жребий  человечества  нам
вполне безразличен, если мы стремимся изменять не мир, а самих себя  и  то
лишь с целью как можно лучше приспособиться к действительности на  краткий
период собственного существования, то буддизм будет не наихудшим  выбором.
Если же поставить  выше  всего  тезис  Бентама  о  "наибольшем  благе  для
наибольшего числа людей", то ни  этические,  ни  эстетические  достоинства
какой бы то ни было религии не могут заслонить от нас того факта, что  как
орудие совершенствования мира, исправления его путей она  непригодна,  она
столь же архаична, как и лозунг "назад к природе".
     Здесь следовало бы разъяснить  смысл  бентамовского  "блага",  но  мы
избежим этого и скажем, что речь идет о  том,  чтобы  каждый  человек  мог
жить,  а  удовлетворение  потребностей  не  было  для  него  проблемой   -
проблемой, над которой ломают голову правители государств  и  ученые;  это
отсутствие голода, нужды, болезней, тревог и неуверенности является весьма
скромным "благом", но и его слишком еще мало в нашем несовершенном мире.
     Итак,  экспериментальная  метафизика...  Мы  не   станем   заниматься
переводом метафизических моделей на язык  кибернетики;  это  возможно,  но
практически ничего не дает. Верующему перевод его  credo  на  язык  теории
информации в лучшем случае покажется глупостью, в худшем -  богохульством.
Можно было бы, правда, показать, как  именно  присущее  любому  гомеостату
стремление к  равновесию  в  определенных  случаях  завершается  "коротким
замыканием": система получает "вечное" равновесие, купленное ценой  ложной
или  внекритической  информации.  Вера  являлась  бы  при   этом   подходе
компенсацией любой  экзистенциально-гностической  ущербности  гомеостатов:
располагая верой, гомеостат был бы согласен существовать и даже чувствовал
бы себя победителем. Здесь  господствует  несправедливость?  -  "Там"  все
будут равны. Здесь невозможно со многим согласиться?  -  "Там"  будет  все
понятно и потому приемлемо. И так далее. Вся эта экзегеза, однако,  никуда
не ведет: показ компенсационного происхождения вер еще не  опровергает  их
догматов.  Даже  если  бы  с  помощью  математического   аппарата   теории
информации мы показали, как получается, что гомеостат создает  суррогатные
метафизические модели существования,  как  возникает  в  нем  теогония,  -
подобное объяснение не решило бы вопроса о существовании  денотатов 2  этих
понятий (а именно  Бога,  загробной  жизни,  провидения).  Можно  же  было
открыть Америку в поисках Индии и фарфор в поисках  алхимического  золота,
так почему бы не открыть Бога, если ищешь не объяснения (его дает  наука),
а оправдания собственного существования? Что же остается  в  таком  случае
делать кибернетику? Лишь одно: конструировать такие  гомеостаты,  которые,
не будучи людьми,  были  бы  способны  спонтанно  "создавать"  метафизику.
Короче  говоря,   экспериментальная   метафизика   -   это   моделирование
динамического процесса возникновения веры в  самоорганизующихся  системах.
Не запрограммированного, а самопроизвольного  возникновения,  опирающегося
на  собственные  возможности  гомеостатов  и  имеющего  целью  оптимальную
адаптацию к условиям самой что ни на есть непотусторонней жизни.
     Как  бы  эмпирически  неразрешима  ни  была  проблема   существования
денотатов  веры,  не  подлежит  сомнению  ценность   веры   как   средства
приспособления, как источника у_н_и_в_е_р_с_а_л_ь_н_о_й информации. Мы уже
видели, что ценность информации  как  средства  приспособления  не  всегда
зависит от ее истинности  или  ложности.  Можно  предположить  также,  что
различные гомеостаты создадут также различные типы "вер". Именно  о  такой
сравнительной кибернетической метафизике мы будем говорить.
       
1  ВинОба БхавЕ (Vinoba Bhave) - видный общественный деятель Индии. В 50-е годы он ходил по стране, повторяя походы Махатмы Ганди и собирая земли для безземельных крестьян. В прошлом состоятельный человек, возглавив движение по сбору земель, он отдал все, что имел. Проповедовал идеи непротивления. Пользовался огромным уважением в общенациональном масштабе. Его считали продолжателем дела Ганди. Подобно ему Бхаве ходил в одной набедренной повязке и останавливался только в домах бедняков и неприкасаемых. С ним как с духовным вождем советовался Неру. - Прим. ред. 2  Денотат языкового выражения (или понятия) - предмет, обозначаемый данным языковым выражением (или выраженный данным понятием). - Прим. ред.

[ Титульный лист ] [ Содержание ] <= Глава четвертая (j) ] [ Глава четвертая (l) =>