Idx.       

Дэн Симмонс. Восход Эндимиона


Dan Simmons - The Rise of Endimion, 1997 Перевод ООО "Фирма "Издательство АСТ", 1998 OCR+spellcheck (считка): Alef alef@df.ru, http://www.df.ru/~alef/ebook/
Эта книга - для Джека Вэнса, нашего лучшего творца миров. Посвящаю ее памяти доктора Карла Сагана - ученого, писателя и учителя, который лучше других выразил словами благороднейшие мечты человечества. Мы не субстанция, которая просто существует. Мы - структуры, которые увековечивают себя. Норберт Винер "Кибернетика, или Управление и связь в животном и машине" А в музыке - Божий перст, в ней взрыв той воли могучей, Что, законам высший закон, мир из хаоса сотворила. Скажите мне, где еще нам даровано из трезвучий Создать не какой-то аккорд, а немеркнущее светило? Роберт Браунинг "Аббат Фоглер" Перевод Э Липецкой Если то, что я сказал, окажется недостаточно ясным, а я опасаюсь, что так оно и есть, то я верну тебя к месту, с какого начал этот ход мыслей, то есть начал я с рассмотрения, как человека образуют обстоятельства, - но что суть обстоятельства, как не пробные камни его сердца? - но что суть пробные камни, как не искусы его сердца? - но что суть искусы его сердца, как не укрепители или изменители его натуры? - но что есть его измененная натура, как не его душа? - но чем была его душа до того, как она явилась в наш мир и претерпела эти искусы, и изменения, и совершенствования? Разум без Личности - а как созидается эта Личность? Через посредство Сердца? А как Сердцу стать этим Посредником, если не в мире Обстоятельств? И теперь ты, полагаю, вместе с Поэзией и Богословием можешь возблагодарить свои Звезды, что мое перо не столь уж многоречиво... Джон Китc. Из письма к брату Перевод И. Гуровой

* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *

1

- Папа умер! Да здравствует Папа! - эхом прокатилось по внутреннему двору замка Сан-Дамазо: Папа Юлий Четырнадцатый был найден мертвым в своих покоях. Святой отец умер во сне. За считанные минуты новость распространилась в тесном скоплении разномастных зданий, по-прежнему называвшихся Ватиканским Дворцом, и пробежала по Ватикану со скоростью искры в кислородной среде. Слух охватил комплекс ватиканских служб, проскользнул сквозь ворота Святой Анны в Апостольский Дворец, достиг ушей верных в соборе Святого Петра (архиепископ, служивший мессу, оглянулся через плечо на беспрецедентный гул и шушуканье) и выплеснулся на площадь, где толпились тысяч восемьдесят заезжих имперских чиновников и туристов. Выкатившись из Ватикана через Колокольную арку, весть разогналась до скорости элементарной частицы, достигла скорости света и унеслась с Пасема со скоростью, в тысячи раз превышающей световую. А в самом центре событий, за древними стенами Ватикана, трезвонили фоны и комлоги, передавая весть в громадный, наводящий ужас замок Святого Ангела, в подвалы Инквизиции. Все утро в Ватикане негромко постукивали четки и шелестели сутаны: служители Церкви, шепча молитвы, всматривались в зашифрованные сообщения на комлогах, ожидая распоряжений сверху. Личные коммуникаторы и импланты тысяч имперских чиновников, командования Флота, политиков и служащих Гильдии торговцев буквально раскалились. Через тридцать минут в пресс-службу Ватикана прибыли представители всех информационных служб Пасема. Все ждали. В межзвездном сообществе, где Церкви принадлежит абсолютная власть, новости в эфир поступают только из официальных источников. Ровно через два часа десять минут Церковь в лице госсекретаря Ватикана кардинала Лурдзамийского официально подтвердила смерть Папы Юлия Четырнадцатого. Слова кардинала были переданы через орбитальные спутники и разнеслись по всему Пасему. Планета с населением в полтора миллиарда душ (все - возрожденные христиане, носящие крестоформы, практически все - и гражданские, и военные - на службе государства Ватикан или в бюрократическом аппарате Священной Империи Пасема) замерла, слушая сообщение с некоторым интересом. Двенадцать звездолетов класса "архангел" стартовали с орбитальных баз. В момент квантового прыжка все люди на борту погибли, но сообщение осталось в памяти бортовых компьютеров и достигло шестидесяти планет и звездных систем, где находились важнейшие епархии. Возвращаясь на Пасем, курьеры-"архангелы" примут на борт некоторых кардиналов - они успеют как раз к началу Конклава. Впрочем, большинство предпочтут остаться в своих епархиях, страшась неизбежной смерти - даже в надежде гарантированного воскресения, - и отправят интерактивную пластину с голограммой, где записано их "eligo" [избираю (лат.).] за нового Верховного Понтифика. Восемьдесят пять имперских кораблей с двигателями Хоукинга - в основном сверхскоростные факельщики - готовились к разгону и выходу в гиперпространство. Для членов экипажа путешествие продлится не больше месяца, в реальном времени могут пройти годы. Но еще пятнадцать - двадцать дней они будут ждать в пространстве Пасема, пока не завершатся выборы нового Папы, чтобы затем разнести новости по ста тридцати менее значительным епархиям Священной Империи, где архиепископы служат еще миллиардам верных. А уже с центральных миров известие о смерти, воскресении и переизбрании Папы достигнет самых маленьких систем, самых дальних миров и мириадов колоний Окраины. И наконец, флотилия из двух с лишним сотен беспилотных курьерских кораблей была выведена из ангара на огромной астероидной базе - бортовые компьютеры ждут официального сообщения о воскресении и переизбрании Папы Юлия, чтобы, разогнавшись до субсветовых скоростей, войти в пространство Хоукинга и доставить известия тем кораблям Священной Империи, которые несут службу на самой границе, у Великой Стены, оберегая человечество от нашествия Бродяг. Папа Юлий умирал уже восемь раз. У понтифика было слабое сердце, и он отказывался от лечения, отвергая и хирургию, и нанопластику. Он всегда придерживался убеждения, что Папа проживет столько, сколько ему отпущено Богом, а после его смерти должен быть избран новый Папа. Тот факт, что один и тот же Верховный Понтифик был переизбран уже восемь раз, ни в чем его не разубедил. И сейчас, пока тело Папы Юлия готовили к отпеванию, кардиналы начали приготовления к выборам. Сикстинскую капеллу закрыли для туристов и внесли в нее древние высокие деревянные кресла под балдахинами для восьмидесяти трех кардиналов, которые будут присутствовать во плоти. Для тех, кто должен передать свой голос, установили голографические проекторы и подключили интерактивные матрицы. Перед алтарем поставили стол для декана кардинальской коллегии и двух кардиналов - его помощников. На стол положили карточки, суровую нить, иголки, ящик, серебряное блюдо, льняные одежды и прочие необходимые для выборов предметы и накрыли все белым льняным полотном. Двери капеллы закрыли, заперли и тщательно опечатали. Снаружи поставили швейцарских гвардейцев в полной боевой броне с энергетическими ружьями на изготовку. Такой же пост разместили у входа в часовню воскрешения. Согласно древнему протоколу, выборы должны состояться не ранее чем через пятнадцать и не позднее чем через двадцать дней. Итак, все было готово. Некоторые толстяки несут свое бремя как наказание, зримый образ собственной слабости и лени. Другие царственно принимают его как видимый знак возрастающего могущества. Симон Августино кардинал Лурдзамийский принадлежал к последней категории. Он выглядел на хорошие шестьдесят стандартных лет - и сохранял свою внешность уже более двух столетий активной жизни и успешных воскрешении. Лысоватый, круглолицый, с тихим приятным голосом, кардинал Лурдзамийский считался в Ватикане олицетворением здоровья и бодрости. В самых узких кругах церковной иерархии полагали, что кардинал Лурдзамийский - тогда еще молодой, незаметный ватиканский чиновник - под руководством измученного болью отца Ленара Хойта, гиперионского паломника, раскрыл тайну, превратившую крестоформ в орудие воскрешения. И его - как и вновь скончавшегося Папу - связывали с возрождением Церкви, стоявшей тогда на грани исчезновения. Была в этой легенде доля истины или нет, но в тот день - в первый день после девятой смерти Папы (и за пять дней до воскресения Его Святейшества) - кардинал Лурдзамийский чувствовал себя превосходно. Госсекретарь Ватикана, глава комиссии, осуществлявшей контроль за двенадцатью Священными конгрегациями, и кардинал-префект самой устрашающей и самой таинственной из них - Священной конгрегации вселенской инквизиции, кардинал Лурдзамийский был самым могущественным человеком курии. И в данный момент, пока тело Его Святейшества Папы Юлия Четырнадцатого лежало в соборе Святого Петра, кардинал Лурдзамийский, бесспорно, был самым могущественным человеком в Священной Империи. Факт, не ускользнувший в то утро от внимания кардинала. - Они уже здесь, Лукас? - пророкотал он, обращаясь к человеку, который уже более двух стандартных столетий был его помощником и доверенным лицом. Высокий, степенный, величественный кардинал Лурдзамийский словно не желал стариться. Тощий, костлявый, суетливый монсеньор Лукас Одди выглядел стариком. Заместитель госсекретаря Ватикана и секретарь секретного отдела, Одди больше был известен как Заместитель. Прозвище "Секрет" также вполне подходило высокому угловатому бенедиктинцу: за двадцать два десятилетия его безупречной службы никто - даже сам кардинал Лурдзамийский - так и не узнал, о чем думает и что чувствует этот человек. Отец Лукас Одди столь долго был верной правой рукой кардинала Лурдзамийского, что Симон Августино давно уже воспринимал его не иначе как бессловесного проводника своей воли. - Их только что проводили в приемную, - ответил монсеньор Одди. Кардинал Лурдзамийский кивнул. Больше тысячи лет назад - задолго до Хиджры, когда человечество покинуло умирающую Землю и устремилось к звездам, - в Ватикане сложился обычай проводить важные встречи не в личных кабинетах, а в официальных приемных. Внутренняя приемная госсекретаря Ватикана кардинала Лурдзамийского была маленькая, пять квадратных метров, и не отличалась излишней роскошью. Круглый мраморный стол стоял посреди комнаты, сквозь единственное окно виднелась изумительная расписанная фресками крытая галерея; на стенах висели две работы кисти Каро-тана, гения тридцатого столетия, - одна изображала борение Христа в Гефсиманском саду, на другой Папа Юлий (точнее, отец Ленар Хойт) принимал первый крестоформ из рук грозного, похожего на гермафродита архангела, а сатана (в обличье Шрайка) бессильно взирал на происходящее. Четыре человека, сидевшие в приемной, предоставляли Исполнительный совет Панкапиталистической лиги независимых католических межзвездных торговых организаций, более известной как Гильдия торговцев. Двое - Хельвиг Эрон и Кеннет Хей-Модино - во всем походили друг на друга: изящные дорогие накидки, строгие модельные стрижки, тонкие биомодулированные черты лица североевропейского типа Старой Земли, у каждого - изысканная красная булавка, знак принадлежности к Суверенному Воинскому Ордену Госпиталя Святого Иоанна в Иерусалиме на Родосе и Мальте - древнему обществу, более известному как орден мальтийских рыцарей. Третий - мужчина азиатского происхождения - был одет в простое кимоно. Его звали Кендзо Исодзаки, и в тот день он был - после Симона Августино, кардинала Лурдзамийского, - бесспорно, вторым по могуществу человеком в Империи. Четвертая - женщина лет пятидесяти, узколицая брюнетка - Анна Пелли Коньяни; по всеобщему мнению - вероятная преемница Исодзаки и (по слухам) давняя любовница женщины-архиепископа с планеты Возрождение-Вектор. Когда кардинал Лурдзамийский вошел в приемную, все четверо встали и поклонились. Монсеньор Лукас Одди был единственным наблюдателем, и он стоял поодаль от стола, скрестив руки на груди; исполненные муки глаза Каро-тановского Христа в Гефсиманском саду смотрели на собравшихся из-за Черного плеча монсеньора. Эрон и Хей-Модино выступили вперед, чтобы преклонить колени и поцеловать кардинальский перстень. Симон Августине небрежно махнул рукой: соблюдение протокола здесь не обязательно. Торговцы заняли свои места, и кардинал сказал: - Мы старые друзья. В этой беседе я представляю в период временного отсутствия Его Святейшества Святой Престол. Вы знаете: все и все, о ком или о чем мы будем говорить сегодня, останется в этих стенах. - Кардинал Лурдзамийский улыбнулся. - А эти стены, друзья мои, самые надежные во всей Священной Империи. Эрон и Хей-Модино натянуто улыбнулись. Исодзаки хранил вежливо-благожелательное выражение. Анна Пелли Коньяни нахмурилась: - Ваше преосвященство, могу ли я говорить свободно? Кардинал выставил перед собой пухлую ладонь. Он никогда не доверял людям, которые просят разрешения говорить свободно, равно как и тем, кто клянется говорить искренне или любит употреблять выражение "честно говоря". - Разумеется, друг мой. Очень жаль, что в силу сложившихся обстоятельств у нас сегодня так мало времени... Анна Пелли Коньяни кивнула. Она поняла приказ быть краткой. - Ваше преосвященство, мы просили об этой встрече потому, что можем говорить с вами не только как верные члены Панкапиталистической лиги Его Святейшества, но и как друзья Святого Престола и ваши друзья. Кардинал Лурдзамийский вежливо кивнул. Его тонкие губы сложились между складками жира в едва заметную улыбку. - Разумеется. Хельвиг Эрон откашлялся: - Ваше преосвященство, Гильдия торговцев имеет вполне понятный интерес в предстоящих выборах нового Папы... Кардинал молча ждал продолжения. - Наша цель сегодня, - продолжил Хей-Модино, - заверить ваше преосвященство - и как госсекретаря Ватикана, и как потенциального кандидата на избрание - в том, что Лига будет и впредь с величайшей преданностью проводить политику Ватикана. Кардинал Лурдзамийский едва заметно кивнул. Он все понял. Шпионская сеть Исодзаки пронюхала о возможном мятеже в ватиканской иерархии. Каким-то образом они подслушали самый тихий шепот в самых непроницаемых для шепота комнатах; что-то типа: "Пора заменить Папу Юлия новым понтификом". И Исодзаки узнал, что этим новым понтификом должен стать Симон Августине, кардинал Лурдзамийский. - В это печальное межвременье, - продолжила Коньяни, - мы сочли своим долгом заверить вас, как в частном порядке, так и от имени нашей организации, что Лига будет и впредь служить интересам Святого Престола и Святой Матери Церкви, как она служит уже более двух стандартных столетий. Кардинал Лурдзамийский снова кивнул, ожидая продолжения, но никто из представителей Гильдии торговцев не сказал более ни слова. На мгновение Кардинал задумался, почему Исодзаки явился лично? "Чтобы самому наблюдать мою реакцию, не полагаясь на отчеты подчиненных, - понял он. - Старик полагается на свое чутье более, чем на кого-либо и что-либо другое. - Симон Августино улыбнулся. - Верная политика". Он выждал с минуту, пока тишина не стала совсем напряженной, и лишь затем заговорил. - Друзья мои, - пророкотал он, - вы и представить себе не можете, как греет сердце бедного священника в наше скорбное время визит четырех столь знатных и столь высокопоставленных особ. Исодзаки и Коньяни остались невозмутимы, как инертный газ, но кардинал заметил, что во взглядах двух других мелькнуло плохо скрываемое предвкушение. Если кардинал примет их поддержку, пусть даже неявно, это поставит Гильдию торговцев на один уровень с заговорщиками из Ватикана и de-facto сделает их равными новому Папе. Кардинал склонился над столом. Он мысленно отметил, что Кендзо Исодзаки за все время разговора ни разу не моргнул. - Друзья мои, - продолжил кардинал, - как добрые возрожденные христиане, - он кивнул в сторону Эрона и Хей-Модино, - как рыцари-госпитальеры, вы, несомненно, знакомы с процедурой избрания нового Папы. Однако позвольте мне освежить вашу память. Кардиналы и их интерактивные копии собираются в Сикстинской капелле. Существует три способа, какими мы можем выбрать Папу: единогласным одобрением, делегированием либо голосованием. При единогласном одобрении все кардиналы, участвующие в выборах, движимые Духом Святым провозглашают имя одного и того же человека как Верховного Понтифика. И каждый выкрикивает eligo - "Я выбираю" - и имя того, кого мы единогласно выбрали. При делегировании мы избираем нескольких - ну, скажем, десять - кардиналов, чтобы они за нас сделали выбор. При голосовании кардиналы голосуют тайно до тех пор, пока чья-либо кандидатура не наберет более двух третей голосов. Потом, когда новый Папа избран, миллиарды зрителей видят sfumata - белый дым, который означает, что у Церкви снова есть Первосвященник. Четыре представителя Гильдии торговцев хранили молчание. Каждому была досконально известна процедура избрания Папы - и, разумеется, не только древний механизм, но и интриги, давление, подтасовки, запугивание и открытый шантаж - все то, что веками сопровождало выборы. И они начали понимать, почему кардинал Лурдзамийский столь подробно объясняет очевидные вещи. - На последних девяти выборах, - продолжал кардинал, - Папа был избран единогласно... непосредственным воздействием Духа Святого. Кардинал Лурдзамийский замолчал на долгое тяжелое мгновение. Монсеньор Лукас Одди стоял такой же неподвижный, как Христос на фреске, и такой же бесстрастный, как Кендзо Исодзаки. - У меня нет оснований полагать, - сказал наконец кардинал, - что эти выборы пройдут иначе. Руководители Гильдии торговцев замерли. Наконец Исодзаки слегка склонил голову. Послание услышано и понято. В стенах Ватикана нет никаких заговорщиков. А если и есть, кардинал Лурдзамийский держит все в своих руках и в поддержке Гильдии торговцев не нуждается. Если ситуация изменилась и время кардинала Лурдзамийского еще не пришло, Папа Юлий вновь станет главой Церкви и Священной Империи Пасема. Исодзаки и его люди ради неисчислимых прибылей и безграничного влияния, ожидавших их в случае выигрыша, пошли на неимоверный риск. Теперь они столкнулись с последствиями. Столетием раньше Папа Юлий за гораздо меньшее прегрешение отлучил предшественника Исодзаки от Церкви с лишением крестоформа и приговорил к жизни вне общества верных - к которому принадлежит, разумеется, каждый мужчина, каждая женщина и каждый ребенок на Пасеме и на большинстве планет Священной Империи, - следовательно, к истинной смерти. - А сейчас - сожалею, но неотложные дела вынуждают меня покинуть ваше приятное общество, - пророкотал кардинал. Исодзаки, нарушая все протоколы, вскочил, бросился вперед и, преклонив колени, поцеловал кардинальский перстень. - Ваше преосвященство, - прошептал старый миллиардер. На этот раз кардинал Лурдзамийский не встал и не вышел из комнаты до тех пор, пока каждый из четырех самых богатых и самых влиятельных коммерсантов не подошел выразить свое почтение. На следующий день после смерти Папы Юлия звездолет класса "архангел" совершил прыжок в пространство Рощи Богов. Это был единственный "архангел", не приписанный к курьерской службе, он был меньше других новых кораблей и назывался он "Рафаил". Через несколько минут после выхода на постоянную орбиту от "архангела" отделился челнок и с визгом вошел в атмосферу. На борту находились двое мужчин и одна женщина. Все трое - как близнецы: стройные, бледные, темноволосые, коротко стриженные. У каждого - одинаково холодные глаза и одинаково тонкие губы. На каждом - строгий красно-черный комбинезон. На запястье - комлог. Само их присутствие в челноке было абсурдно - при переходе корабля класса "архангел" через планково пространство все люди на борту гибнут, а воскресение происходит лишь на третий день. Эти трое не были людьми. Выпустив крылья, челнок на скорости в три маха вошел в более плотные слои. Сквозь дымку все отчетливее прорисовывалась поверхность планеты тамплиеров, Рощи Богов, - бескрайняя выжженная земля, поля, покрытые слоем пепла, селевые потоки, ледники и редкие зеленые секвойи. Челнок пролетел на субзвуковой скорости над узкой лентой растительности, выжившей в умеренном климате у экватора, дальше - вдоль реки к тому, что осталось от Мирового Древа. Исполинский обугленный пень восьмидесяти трех километров в диаметре на километр возвышался над равниной. Челнок обогнул пень и лег на прежний курс - вдоль реки на запад, продолжая снижаться. Он приземлился на плато, там, где река входит в узкое ущелье. Двое мужчин и одна женщина сошли по трапу и оглядели местность. На Роще Богов было утро, река бурлила на перекатах, ниже по течению в густых зарослях щебетали птицы. Пахло хвоей, мокрой землей, золой и чем-то еще - чужим и непонятным. Уже более двух с половиной столетий прошло с тех пор, как этот мир испепелили с орбиты. Громадные корабли-деревья тамплиеров, не успевшие выйти в открытый космос, сгорели в пламени пожара, который бушевал на Роще Богов без малого век, и лишь ядерная зима смогла загасить его. - Осторожно! - предупредил мужчина, когда все трое спустились к реке. - Она натянула моноволоконную нить. Женщина кивнула и вытащила боевой лазер. Установив максимальную дисперсию пучка, она веером развернула луч над поверхностью воды. Невидимые волокна засверкали, словно покрытая утренней росой паутинка, нити тянулись через реку, опутывали валуны, выныривали из белой пены порогов. Женщина выключила лазер. - Там нам работать не придется. Пройдя низиной вдоль берега, они вскарабкались по крутому скалистому склону. Гранит оплавился еще при орбитальной бомбардировке, но на одном уступе виднелись более свежие следы разрушений. У самой вершины скалы, метрах в десяти от кромки воды, в камне был выжжен кратер - идеальная чаша метров пяти в диаметре и с полметра в глубину. На юго-восточном склоне, там, где застыл, сбегая к реке, поток лавы, образовались черные каменные ступени. Поверхность кратера - темная и гладкая - блестела, как полированный оникс в гранитной оправе. Мужчина поднялся по ступеням, распластался на гладком камне и ухом приник к скале. Мгновение - и он вскочил, дав знак своим спутникам. - Отойди! - Женщина прикоснулась к комлогу. Они успели отступить ровно на пять шагов, когда небо прорезало огненное копье энергетического пучка. Птицы, истерически вереща, устремились под защиту деревьев. Воздух мгновенно насытился электричеством и сделался обжигающе-горячим. Прокатилась мощная ударная волна. Пламя охватило кроны в радиусе пятидесяти метров. Ослепительно сияющий конус с поразительной точностью вошел в скалу, и гладкий камень превратился в озеро жидкого огня. Двое мужчин и женщина не вздрогнули, не шелохнулись. Их комбинезоны раскалились добела, но спецматериал не загорелся. Не загорелась и плоть. - Пора! - прокричала женщина сквозь рев пламени, и золотой луч погас. Поток горячего воздуха с воем устремился в образовавшийся вакуум. От перепада давления в кратере взбурлило озеро лавы. Мужчина опустился на колено, словно к чему-то прислушиваясь. Затем встал, кивнул остальным и совершил фазовый переход. Существо из плоти и крови в одно мгновение превратилось в сверкающую хромированную статую. Серебряная кожа идеально отражала голубизну неба, горящий лес и озеро жидкого огня. Он погрузил руку в кипящую лаву, нагнулся, пошарил - и встал. Казалось, рука, расплавившись, растекается по поверхности еще одной серебряной фигуры - женской. Хромированная статуя мужчины вытащила из бурлящего котла лавы хромированную статую женщины и отнесла ее туда, где не плавился камень и не горела трава. Остальные проследовали за ними. Мужчина переключился в стандартный режим. Еще мгновение - и из жидкого серебра возникла женщина - двойник той, коротко стриженной, что прилетела на челноке. - Где эта сукина дочь? - спросила та, что когда-то была известна как Радаманта Немез. - Ушла, - ответил мужчина (то ли брат-близнец, то ли мужской клон Радаманты). - Они открыли последний портал. Радаманта Немез поморщилась, сгибая и разгибая онемевшие пальцы. - По крайней мере я убила мерзкого андроида. - Нет, - покачала головой женщина, неотличимая от Немез. (Имени у нее не было.) - Они улетели на катере "Рафаила". Андроид потерял руку, но автохирург спас ему жизнь. Немез кивнула и оглянулась на скалистый утес - с него все еще стекала лава. Над рекой в отблесках пламени сверкала мономолекулярная нить. Позади горел лес. - Там было... не слишком приятно. Когда с корабля ударил луч, я не могла пошевелиться. И потом не смогла совершить фазовый переход - вокруг был камень. Требовалась огромная концентрация энергии. Долго я там была? - Четыре земных года, - ответил второй мужчина, до сих пор хранивший молчание. Радаманта Немез подняла тонкую бровь - вопросительно, не удивленно. - Центр знал, где я... - Центр знал, где ты, - подтвердила женщина. Ее голос был точно такой же, как у Немез. И выражение лица точно такое же. - И Центр знал, что ты провалила задание. Немез едва заметно усмехнулась: - Значит, эти четыре года - наказание? - Напоминание, - уточнил мужчина, вытащивший ее из камня. Радаманта Немез переступила с ноги на ногу, словно проверяя вестибулярный аппарат. Ее голос звучал ровно. - Итак, почему вы пришли за мной сейчас? - Девчонка, - коротко ответила другая. - Она вернулась. Операция продолжается. Немез кивнула. Мужчина - тот, что спас Немез, - положил руку на ее костлявое плечо. - И учти: четыре года в камне - ничто по сравнению с тем, что тебя ждет в случае повторного провала. Мгновение Немез молча смотрела на него. Потом, синхронно - как в балете - повернувшись спиной к шипящей лаве и ревущему пламени, все четверо, шагая в ногу, двинулись к челноку. На пустынной планете Мадре-де-Диос, на высокогорном плато Льяно-Эстакадо [Llano Estacado - оливковая роща (исп.).], названном так из-за колонн атмосферных генераторов, понатыканных через каждые десять километров, отец Федерико де Сойя готовился к ранней мессе. Нуэво-Атлан - небольшой городок (сотни две вахтеров работают по контракту, несколько десятков обращенных мариан пасут коргоров на ядовитых свалках), и отец де Сойя точно знал, сколько прихожан будет на утренней мессе: четверо. Старая вдова Санчес, которая, если верить слухам, шестьдесят два года назад во время песчаной бури убила своего мужа; близнецы Перелл - они почему-то ходили именно сюда, в эту старую полуразрушенную церковь, хотя в поселке шахтеров была новая, с кондиционерами; и загадочный старик с безобразными шрамами на лице - он всегда молился на самой дальней скамье и ни разу не подошел к причастию. Бушевала песчаная буря - здесь всегда бушевала песчаная буря, - и последние тридцать метров от своей глинобитной хижины до ризницы отец де Сойя бежал бегом, накинув на голову прозрачный фибропластовый капюшон. Требник он засунул поглубже в карман, чтобы не засыпало песком. Впрочем, это не помогало. Каждый вечер, когда он снимал сутану и вешал на крючок шапочку, на пол красным водопадом сыпался песок, словно крупинки засохшей крови из разбитых песочных часов. И каждое утро, когда он открывал требник, песок скрипел между страницами и оседал на пальцах. Священник вбежал в ризницу и задраил за собой герметичную переборку. - Доброе утро, отец, - поздоровался Пабло. - Доброе утро, Пабло, мой самый верный министрант. На самом-то деле, как мысленно поправил себя священник, Пабло - его единственный министрант. Простой мальчуган - "простой" в старинном смысле слова - честный, недалекий, открытый, преданный, дружелюбный. Пабло помогал де Сойе служить мессу: в обычные дни - в шесть тридцать утра и по воскресеньям дважды, хотя в воскресенье на утреннюю мессу приходили все те же четверо, а на вечернюю - полдюжины шахтеров. Мальчик кивнул и заулыбался - улыбка на мгновение исчезла, пока он просовывал голову в свой свеженакрахмаленный стихарь, а затем появилась вновь. Отец де Сойя пригладил свои темные волосы и подошел к высокому шкафу, где хранилось облачение. Песчаная буря пожирала рассветные лучи, и утро было темное, как ночь в горах. В пустой холодной комнате светила только одна тусклая лампа. Де Сойя преклонил колени, помолился - привычно, но горячо, - и начал одеваться. Двадцать лет отец капитан де Сойя - Федерико де Сойя, командир факельщика "Бальтазар", - носил мундир. Тогда единственными символами его священнического служения были крест и жесткий белый воротничок. Ему доводилось надевать боевую пластокевларовую броню, скафандр, тактический шлем - все, что положено капитану факельщика, но ничто не было ему внутренне ближе, чем это скромное облачение приходского священника. Четыре года назад отца капитана де Сойю разжаловали и списали из Флота. За эти годы он вновь обрел свое истинное призвание. За его спиной в маленькой комнате суетился Пабло - мальчик снял свои грязные грубые башмаки и переобулся в дешевые фибропластовые туфли - мать велела ему надевать их только на мессу. Отец де Сойя поправил облачение. Сегодня, вознося молитву над дарами, он принесет бескровную жертву во искупление грехов вдовы... или убийцы... и старика со шрамами на последней скамье. Пабло, улыбаясь, подскочил к священнику. Де Сойя положил руку ему на голову, пытаясь пригладить волосы и заодно передать мальчику свое спокойствие. Затем обеими руками он взял чашу и тихо сказал: "Пора". Пабло, чувствуя торжественность момента, перестал улыбаться и первым шагнул к двери в алтарную часть. Де Сойя сразу заметил, что сегодня в часовне пять человек. Не четыре. Прихожане стояли, приклонив колени на своих привычных местах, но был и еще кто-то, пятый, - его высокая фигура едва виднелась в глубине маленького нефа сбоку от двери. Присутствие незнакомца беспокоило отца де Сойю, и ему все никак не удавалось полностью сосредоточиться на таинстве, частью которого был он сам. - Dominus vobiscum [Господь с вами (лат.).], - произнес отец де Сойя. Вот уже более трех тысяч лет - он верил - Господь действительно был с ними... с ними со всеми. - Et cum spiritu tuo... [И со духом твоим (лат.).] Пабло эхом повторил его слова, а священник слегка повернул голову: вдруг пламя, свечей выхватило высокую, худощавую фигуру во мраке нефа? Нет. Безнадежно. Во время евхаристической молитвы отец де Сойя забыл о таинственном незнакомце, сейчас он видел только гостию, которую, держа в негнущихся пальцах, возносил над алтарем. - Hoc est enim corpus meum [Сие есть тело Мое (лат.).], - отчетливо произнес иезуит, ощущая всю силу этих слов и моля - в десятитысячный раз, - чтобы его Господь и Спаситель в милосердии Своем омыл его от тех беззаконий, что совершил он, капитан Флота [Имеется в виду литургическая молитва, произносимая священником перед пресуществлением даров: "Омой меня, Господи, от беззакония моего и от греха моего очисти меня".]. К причастию пошли только близнецы Переллы. Как всегда. - Corpus Christe [Тело Христово (лат.).], - произнес де Сойя, протягивая им гостию. Он боролся с желанием бросить взгляд на таинственную фигуру в тени. Месса закончилась почти в полной темноте. Вой ветра заглушил завершающую молитву и ответное "аминь". Электричества в часовне не было - здесь никогда не было электричества, - и десяток мерцающих свечей не мог разогнать мрак. Отец де Сойя благословил паству, отнес чашу в темную ризницу и поставил ее на малый алтарь. Пабло вбежал следом, скинул стихарь и натянул анорак. - До завтра, отец. - Да, спасибо, Пабло. Не забудь... Поздно. Мальчишка уже выскочил из церкви и помчался к мельнице - он работал там вместе с отцом и дядьями. В неплотно прикрытую дверь мгновенно просочился красный песок. Будь все, как обычно, отец де Сойя должен был бы сейчас снять облачение и убрать его в шкаф. Позже, днем, он отнес бы одежду домой и привел в порядок. Но сейчас он медлил. Почему-то ему казалось, что облачение еще пригодится, будто это - пластокевларовая боевая броня и он сейчас не на Мадре-де-Диос, а на борту факельщика, в битве в Угольном Мешке. Высокая фигура остановилась у входа в ризницу. Отец де Сойя молча ждал, борясь с желанием осенить себя крестным знамением, схватить святые дары и выставить их перед собой как щит - от вампира или от дьявола. Ветер за стенами церкви застонал как баньши. Незнакомец шагнул вперед, и свет лампы упал на его лицо. И де Сойя узнал капитана Марджет By, адъютанта адмирала Марусина, командующего Имперским Флотом. И второй раз за это утро де Сойя мысленно поправил себя - не капитана, теперь уже адмирала Марджет By на ее воротнике поблескивали адмиральские шевроны. - Отец капитан де Сойя? - спросила Марджет By. Иезуит медленно покачал головой. На этой планете, где в сутках всего двадцать три часа, было всего семь тридцать утра, но он уже чувствовал себя бесконечно усталым. - Просто отец де Сойя, - ответил он. - Отец капитан де Сойя, - повторила адмирал By, и на этот раз в ее голосе не было вопроса. - Вы вновь призваны на действительную военную службу. У вас десять минут на сборы. Федерико де Сойя вздохнул и закрыл глаза. Он чуть не плакал. "Прошу тебя, Господи, Отче, да минует меня чаша сия". Когда он открыл глаза, чаша по-прежнему стояла на алтаре, а адмирал By по-прежнему выжидающе смотрела на него. - Есть, - тихо ответил он и медленно, бережно начал снимать свое облачение. На третий день после смерти и погребения Папы Юлия Четырнадцатого в саркофаге началось движение. Тончайшие пуповины и чуткие зонды скользнули в сторону и исчезли. Сначала человек, лежавший на каменной плите, казался безжизненным, только поднималась и опадала грудная клетка, затем он вздрогнул, застонал и - долгие, томительные минуты спустя - приподнялся на локте и осторожно сел. Богато расшитый льняной покров соскользнул с него, обнажив до пояса. Несколько минут человек сидел на краю мраморной плиты, обхватив голову дрожащими руками. Потом поднял взгляд и посмотрел на панель, скрывавшую потайной ход в стене часовни. Панель с еле слышным шипением сдвинулась. Кардинал в пурпурном облачении шагнул в сумрак зала. Тихо шелестел шелк. Постукивали четки. Следом за кардиналом вошел высокий стройный мужчина с пепельными волосами и серыми глазами. На нем был простой элегантный костюм из серой - под цвет волос и глаз - фланели. В трех шагах позади кардинала и мужчины в сером вышагивали два швейцарских гвардейца в оранжево-черных мундирах эпохи Возрождения. Оружия при них не было. Обнаженный человек на мраморной плите моргнул, словно его глазам был невыносим даже приглушенный свет, проникавший в сумрак часовни. Наконец взгляд его сфокусировался. - Кардинал Лурдзамийский, - прошептал воскресший. - Да, отец Дюре, - сказал кардинал. Он бережно держал в руках огромную серебряную чашу. Обнаженный человек поморщился и облизнул губы, словно проснулся с ощущением неприятного вкуса во рту. Он был стар - худое, изможденное лицо, печальные глаза, испещренное шрамами тело. На груди, как две опухоли, мерцали лилово-красным два крестоформа. - Какой нынче год? - спросил он после долгого молчания. - 3131 от Рождества Христова, - ответил кардинал. Отец Поль Дюре закрыл глаза. - Пятьдесят семь лет с моего последнего воскрешения. Двести семьдесят девять лет с Падения порталов... - Он открыл глаза и посмотрел на кардинала. - Двести семьдесят лет с тех пор, как вы отравили меня, убив Папу Тейяра Первого. Кардинал Лурдзамийский издал смешок. - Хорошо считаете. Быстро вы восстановились после воскрешения. Поль Дюре перевел взгляд на человека в сером. - Альбедо. Посмотреть пришли? Или ручных иуд приходится подбадривать? Высокий человек ничего не ответил. Кардинал Лурдзамийский побагровел, поджал свои и без того тонкие губы - теперь их уже невозможно стало различить в багровых складках щек. - Может, хочешь еще что-нибудь сказать напоследок, антипапа проклятый? - Не тебе, - прошептал Поль Дюре и закрыл глаза в молитве. Два швейцарских гвардейца схватили отца Дюре за руки. Иезуит не сопротивлялся. Гвардеец резко запрокинул ему голову, и на тощей старческой шее выступил кадык. Кардинал Лурдзамийский осторожно подошел поближе. Из складок алого шелкового рукава выскользнул острый кинжал с роговой рукоятью. Кардинал взмахнул рукой - легко и небрежно. Из перерезанной артерии Поля Дюре хлынула кровь. Отступив, чтобы не запачкать одежды, Симон Августино спрятал нож в складки рукава, поднял огромную чашу и подставил ее под пульсирующую струю. Когда чаша наполнилась почти до краев, а струя иссякла, он кивнул швейцарским гвардейцам, и те тут же отпустили голову отца Дюре. Воскресший снова был мертв. Голова его запрокинулась, глаза были закрыты, рот разинут в немом крике, края раны разошлись, словно губы в зловещей ухмылке. Швейцарские гвардейцы уложили тело на плиту и сдернули с него покров. Обнаженный мертвец был жалок - перерезанное горло, испещренная шрамами грудь, длинные белые пальцы, впалый живот, дряблые гениталии, костлявые ноги... Смерть и в эпоху воскрешения лишает достоинства всех, даже тех, кто всю жизнь прожил в суровой аскезе. Гвардейцы держали роскошный покров на безопасном расстоянии. Кардинал Лурдзамийский плеснул кровью из чаши в мертвые глаза, в открытый рот, в ровную ножевую рану на горле, на грудь, на живот, в пах - и все покрылось алыми, в тон кардинальской мантии, брызгами. - Sie aber seid nicht fleischlich, sondern geistlich, - произнес кардинал. - He плотью, но духом ты сотворен. Высокий человек в сером поднял бровь: - Бах? - Разумеется - Кардинал поставил опустевшую чашу на мраморную плиту, кивнул швейцарским гвардейцам, и те накрыли тело сложенным вдвое покровом. Роскошная ткань мгновенно пропиталось кровью. - Jesu meine Freunde [Иисус - мой сотоварищ (нем.).], - добавил кардинал. - Именно. - Человек в сером вопросительно поглядел на Симона Августино. - Да, - кивнул кардинал Лурдзамийский. - Пора. Человек в сером обошел саркофаг и встал позади гвардейцев, всецело поглощенных своей работой. Когда, тщательно расправив покров, они выпрямились и отошли от саркофага, человек в сером поднял руки и приложил ладони к их шеям. Гвардейцы широко распахнули глаза, открыли рты - но не успели даже закричать глаза их вспыхнули, кожа сделалась прозрачной, и сквозь нее проступило оранжевое пламя. Еще мгновение - и они исчезли, испарились, разлетелись на мельчайшие частицы. Человек в сером вытер ладони, стряхивая тончайший слой пепла. - Какая жалость, советник Альбедо, - густым басом пророкотал кардинал. Человек в сером посмотрел, как оседает в воздухе пыль, перевел взгляд на кардинала и вновь вопросительно поднял бровь. - Нет-нет-нет, - пробасил кардинал. - Я о покрове. Эти пятна ничем не выведешь. После воскрешения придется ткать новый. - Он повернулся и, шелестя одеждами, направился к потайной двери. - Пойдемте, Альбедо. Нам нужно поговорить, а мне еще мессу служить. Дверь скользнула на место, и в полумраке часовни осталось лишь накрытое дорогим покровом тело. Легкий серый дымок таял, поднимаясь к куполу, словно отходили души тех, кто был убит здесь несколько минут назад.

2

В ту неделю, когда Папа Юлий умер в девятый раз и в пятый раз был убит отец Поль Дюре, мы с Энеей находились в 160 000 световых годах от Пасема, на похищенной планете Земля - на Старой Земле, настоящей Земле, - вращавшейся вокруг чужой звезды класса G в чужой галактике - Малом Магеллановом Облаке. Для нас это была необычная неделя. Мы, конечно, не знали, что Папа умер, - между похищенной Землей и планетами Империи не существовало никакой связи, кроме, разве что, бездействующих порталов. На самом-то деле - теперь я это знаю - до Энеи известие о кончине Папы дошло, и дошло таким способом, о котором мы тогда даже не догадывались, но она никогда не говорила о том, что происходит в Священной Империи (чаще мы называли ее между собой Орденом), а нам и в голову не приходило об этом расспрашивать. Все годы изгнания на Земле наша жизнь была настолько простой, спокойной и полноценной, что сейчас это даже трудно понять, а вспоминать - почти что больно. Ту неделю мы прожили весьма полноценно, хоть и не сказать, чтобы спокойно: в понедельник умер Старый Архитектор (Энея училась у него последние четыре года). Во вторник, холодным зимним вечером, его похоронили в пустыне - похоронили печально и впопыхах. В среду Энее исполнилось шестнадцать. На Талиесин опустился покров беды и смятения, и только А.Беттик и я постарались отпраздновать с ней день рождения. Андроид испек шоколадный торт - любимое лакомство Энеи, а я подарил ей для прогулок изящную резную трость. Я сам вырезал ее из необычайно твердой ветки, которую мы нашли во время очередной вылазки в горы, устроенной Старым Архитектором. В тот вечер в уютной маленькой хижине Энеи мы ели торт и пили шампанское. Энея казалась подавленной - смерть старика и всеобщее смятение выбили ее из колеи. Сейчас мне понятна истинная причина: Энея уже знала о смерти Папы, знала о тех бурных событиях, что ждут нас, и о том, что четыре самых безмятежных года нашей жизни подошли к концу. Помню наш разговор в тот вечер, в день ее шестнадцатилетия. Стемнело рано и тут же похолодало. За стенами уютной хижины бушевала песчаная буря, кусты полыни и юкки скрипели и гнулись к земле. Мы уже выпили шампанское и теперь сидели у чадящей лампы, держа в руках кружки с горячим чаем, и тихонько беседовали под завывания ветра. - Странно, - сказал я. - Мы знали, что он старый и больной, но никто, похоже, не верил, что он умрет. - Я, конечно, говорил о Старом Apхитекторе, а не о каком-то абстрактном Папе. И - как и все мы, изгнанники на Земле, - наставник Энеи не принял крестоформа. Он в отличие от Папы умер раз и навсегда. - Похоже, он знал, - тихо проговорила Энея. - За последний месяц он побеседовал с каждым из своих учеников. Своего рода передача последней крупицы мудрости. - И какой же последней крупицей мудрости он поделился с тобой? - спросил я. - Ну, то есть если это не секрет... или не что-то такое, слишком личное. Энея улыбнулась: - Напомнил, что заказчик непременно заплатит вдвое больше, если сообщать о дополнительных расходах постепенно и только после того, как будет заложен фундамент и конструкция начнет обретать форму. Он сказал, что тогда отступать уже некуда, и клиент не сорвется с крючка. Мы с А.Беттиком рассмеялись. В нашем смехе не было ничего оскорбительного - Старый Архитектор принадлежал к числу тех редких созданий, в которых истинный гений сочетается с очень сильной личностью, - но, даже вспоминая его с грустью и любовью, мы вынуждены были признать: хитрость и эгоизм тоже были частью его натуры. Старый Архитектор был кибридом Франка Ллойда Райта - человека, жившего еще до Хиджры, в двадцатом веке от Рождества Христова. И хотя в Талиесинском братстве все - даже. самые старшие ученики, его ровесники, - уважительно называли его "мистер Райт", я всегда думал о нем только как о Старом Архитекторе: ведь именно так назвала своего будущего -наставника Энея, когда еще только собиралась отправиться- к нему на Старую Землю. А.Беттик, видимо, думал о том же, что и я. - Забавно, - проговорил он. - Ты о чем? - спросила Энея. Андроид улыбнулся и потер культю. Эта привычка появилась у него в последние несколько лет. Автохирург катера, на котором мы улетели сквозь портал с Рощи Богов, спас А.Беттику жизнь, но руку вырастить не сумел - метаболизм андроида слишком отличен от человеческого. - Да вот... Церковь обладает огромной властью во всех делах человечества, но на вопрос, есть ли у человека душа, которая покидает тело после смерти, до сих пор нет однозначного ответа. Однако в случае мистера Райта мы знаем, что его личность кибрида все еще существует отдельно от его тела - или по крайней мере существовала какое-то время после его смерти. - Можем ли мы утверждать это с полной уверенностью? - усомнился я. Чай был горячий и вкусный. Мы с Энеей купили его - точнее, выменяли - на индейском рынке, в пустыне, там, где когда-то стоял город Скоттсдейл. На мои вопрос ответила Энея: - Да. Личность моего отца пережила смерть тела и хранилась в петле Шрюна, вживленной в голову матери. Более того, нам известно, что затем она самостоятельно существовала в мегасфере, после чего на время перешла в бортовой компьютер корабля Консула. Личность кибрида продолжает свое существование в виде волнового пакета, который распространяется вдоль матриц данных инфосферы - или в мегасфере, - пока не достигнет ИскИна-источника в Техно-Центре. Я знал это, но никогда не понимал. - Хорошо, - сказал я, - но к какому ИскИну отправился волновой пакет мистера Райта? Магелланово Облако никак не связано с Техно-Центром. И инфосферы тут тоже нет. Энея отставила пустую чашку. - Связь должна быть, иначе ни мистер Райт, ни другие кибриды, которые бывали на Земле, не смогли бы здесь существовать. Вспомни, пока умирающая Гегемония не уничтожила нуль-порталы, Техно-Центр втайне использовал планково пространство как среду-носитель. - Связующая Бездна, - повторил я слова из "Песней" старого поэта. - Именно, - кивнула Энея. - Мне всегда казалось, что это название ни о чем не говорит. - Как бы она там ни называлась, я все равно не понимаю, как это ей удалось добраться сюда... в другую галактику. - Среда-носитель Техно-Центра распространяется повсюду, она проходит сквозь время и пространство. - Энея нахмурилась. - Нет, не так... Пространство и время вплетены в нее... Связующая Бездна - выше пространства и времени. Я огляделся. Лампа освещала маленькую комнату, но за ее стенами царил непроглядный мрак и завывал ветер. - Значит, Центр может и до нас добраться? Энея покачала головой. Мы это уже обсуждали. Тогда я не понял, в чем дело. Не понимал я этого и сейчас. - Эти кибриды связаны с ИскИнами, которые на самом деле не являются частью Техно-Центра. Мистер Райт... Мой отец... второй кибрид Китса... они с Техно-Центром не связаны. Я окончательно перестал что-либо понимать. - В "Песнях" сказано, что кибриды Китса - и твой отец в том числе - созданы Уммоном, Иск-Ином Техно-Центра. Уммон рассказал твоему отцу, что кибриды - результат их экспериментов. Энея встала и подошла к выходу. Брезент трепетал под напором ветра, но держался, не пропуская песок. Да, она выстроила надежный дом. - "Песни" написал дядя Мартин. Он хотел честно изложить истину и сделал все, что мог. Но были там моменты, которых он не понимал. - Я тоже. - Я подошел к Энее, обнял ее за плечи и почувствовал, насколько она повзрослела за эти четыре года. - С днем рождения, детка! Она оглянулась и положила голову мне на грудь. - Спасибо, Рауль. Да, сильно она изменилась с тех пор, как мы увиделись впервые - ей тогда только-только исполнилось двенадцать. Я мог бы сказать, что за эти годы она выросла и обрела женское естество, но, хоть бедра ее и округлились, а грудь отчетливо проступала под старым свитером, я по-прежнему не воспринимал ее как женщину. Да, она уже не ребенок, но еще не женщина. Она... Энея. Блестящие темные глаза были все те же - умные, вопросительные, немного печальные от некоего тайного знания, - и ощущение физического прикосновения, возникающее, когда она обращала на вас свой пристальный, понимающий взгляд, было таким же сильным, как и всегда. Русые волосы за эти годы чуть потемнели, она их остригла прошлой весной, теперь они были короче, чем у меня десять лет назад, когда я служил в гиперионских силах самообороны. Я положил руку ей на голову, взлохматил короткие-короткие волосы и отыскал взглядом такие знакомые светлые пряди, выгоревшие под безжалостным солнцем Аризоны. Пока мы стояли и слушали, как бьется о брезент песок, а А.Беттик молчаливой тенью сидел позади нас, Энея взяла мою руку в свои. Сегодня ей исполнилось шестнадцать, и она уже не девочка, скорее молодая женщина, но ее руки все равно казались крошечными в моей огромной ладони. - Рауль?.. Я молча смотрел на нее и ждал. - Сделаешь для меня кое-что? - Она сказала это нежно, очень нежно. - Да. - Я не колебался ни секунды. Она сжала мою руку и посмотрела мне в глаза. Нет, точнее, заглянула мне в душу. - Сделаешь для меня кое-что завтра? - Да. Она все так же пристально смотрела на меня и все так же сжимала мою руку. - Ты сделаешь для меня что угодно? На этот раз я ответил не сразу. Я знал, что влекут за собой такие клятвы, пусть даже это странное, удивительное дитя ни разу еще не просило меня что-нибудь для нее сделать - не просила, чтобы я отправился с ней в эту безумную одиссею. Я обещал это старому поэту, Мартину Силену, еще до того, как познакомился с Энеей. Я знал, что есть веши, которые я не смог бы - ни в здравом уме, ни в помутнении рассудка - заставить себя сделать. Но чего я не мог бы сделать никогда - это хоть в чем-либо отказать Энее. - Да, - сказал я. - Я сделаю все, о чем ты попросишь. В это мгновение я понял, что умер, - и воскрес. Энея больше ничего не сказала, только кивнула, сжала в последний раз мою ладонь и вернулась к свету, к торту, к ожидавшему нас другу-андроиду. Прошло несколько дней - и я узнал, о чем она просила и как трудно остаться верным клятве. Я прервусь ненадолго. Я понимаю, что вы ничего обо мне не знаете, если вы не читали первую часть моего повествования, а первая часть моего повествования существует только в памяти скрайбера, ведь я пишу на микровеленовых страницах, которые каждый день очищаю заново. На этих уничтоженных страницах я рассказал всю правду. Или по крайней мере ту правду, которую я знаю. Или по крайней мере старался говорить правду. Большей частью. Итак, микровеленовые страницы очищены, скрайбер - здесь, рядом со мной, и значит, первую часть не читал никто. Тот факт, что она была написана в "кошачьем ящике" Шредингера на орбите Армагаста ("кошачий ящик" - маленькая сверхнепроницаемая энергетическая оболочка, эллипсоид, удерживающий атмосферу, в нем есть система рециркуляции воздуха и воды, синтезатор пищи, койка, стол, скрайбер и капсула с цианидом, которая разобьется, когда будет зарегистрирован определенный случайный изотоп), практически гарантирует, что вы не читали первых страниц. Но я не уверен. Странные вещи происходили тогда. Странные вещи происходят с тех пор. Я не берусь судить о том, читал ли кто-нибудь (и прочтет ли кто-нибудь) те - или эти - страницы. Так или иначе, но лучше я еще раз представлюсь. Я - Рауль Эндимион. Моя фамилия происходит от "заброшенного" университетского города на забытой Богом планете Гиперион. Я специально взял в кавычки слово "заброшенный", потому что именно в этом всеми забытом городе я познакомился со старым поэтом - Мартином Силеном, древним автором запрещенной эпической поэмы, "Песней", - и там-то начались мои приключения. Слово "приключения" я употребил с долей иронии и еще в том смысле, что сама наша жизнь - уже приключение. И хотя мое странствие началось как настоящее приключение - с попытки (причем успешной) спасти двенадцатилетнюю Энею от всей мощи Священной Империи и доставить ее живой и невредимой на далекую Старую Землю, - оно растянулось на целую жизнь, и в этой жизни была любовь, была утрата и было чудо. Как бы то ни было, в то время, о котором я рассказываю, в ту неделю, когда умер Папа, когда умер Старый Архитектор, когда Энея невесело отметила в изгнании свое шестнадцатилетие, мне было тридцать два года, я был все так же высок, все так же крепок, все так же любил охотиться, иногда - подраться и еще - смотреть, как командуют другие, был все так же неопытен, и только балансировал на краю пропасти, но еще не влюбился навеки в девочку, которую оберегал как младшую сестренку и которая - как мне показалось в тот вечер - стала уже взрослой женщиной, не сестрой - но другом. А еще я должен сказать, что все, что я здесь описываю - события в Священной Империи, убийство Поля Дюре, извлечение из камня Радаманты Немез, мысли отца Федерико де Сойи, - не литературная версия, не экстраполяция и не вымысел, нет, это совсем не то, что было в романах древних авторов, современников Мартина Силена. Я это [знаю]. Знаю, о чем думал отец де Сойя, знаю, как выглядел в тот день советник Альбедо. Знаю не потому, что я всеведущ, но лишь благодаря событиям и откровениям, которые подарили мне доступ к всеведению. Вы все поймете позже. По крайней мере я надеюсь, что поймете. Простите мне это очередное неуклюжее выступление. Человек, личность которого была воспроизведена в кибриде, отце Энеи, - поэт Джон Ките - писал в прощальном письме к своим друзьям: "Я всегда откланивался неуклюже". Вот так и я - не важно, прощальный это поклон или приветственный, как сейчас. Итак, я возвращаюсь к своим воспоминаниям и прошу вас быть снисходительными, если они покажутся вам несколько сбивчивыми и не совсем понятными. Три дня и три ночи после шестнадцатого дня рождения Энеи завывал ветер и клубился песок. И все это время девочка отсутствовала. За минувшие четыре года я привык к ее "отлучкам" - так она их называла - и уже не изводил себя так, как в первое ее исчезновение. Но в этот раз я беспокоился сильнее обычного: из-за смерти Старого Архитектора все двадцать семь учеников и шестьдесят с лишним человек обслуги в лагере среди пустыни - Старый Архитектор называл его Талиесин-Уэст - пребывали в тревоге и в смятении. К тому же всех нервировала песчаная буря - она всегда всех нервирует. Люди семейные и обслуга жили неподалеку, в одном из тех каменных строений, которые мистер Райт велел своим ученикам возвести к югу от главного здания. Лагерь очень напоминал форт - наружные стены, внутренние дворы и крытые переходы (во время песчаной бури по ним очень здорово было перебегать из дома в дом), - но каждый, пусть даже самый удачный день, прожитый без солнца или без Энеи, приносил мне все больше тревоги и беспокойства. И каждый день по нескольку раз я приходил к ее хижине: она отстояла дальше всех от основного комплекса, почти в четверти мили к северу, если идти в сторону гор. И каждый раз, приходя, я не заставал ее. Дверной полог не был привязан, а на столе лежала записка, в которой она просила меня не беспокоиться, сообщала, что это - просто очередная ее экспедиция и что воды она взяла достаточно. Я все равно беспокоился, но с каждым посещением все больше и больше восхищался ее домом. Четыре года назад, когда мы с ней прибыли сюда на катере, украденном с боевого корабля Ордена, оба разбитые, обессиленные, обожженные (я уже не говорю об искалеченном андроиде в автохирурге), Старый Архитектор и его ученики приняли нас очень тепло и сердечно. Мистера Райта даже не удивило (а если и удивило - он сумел это скрыть), что двенадцатилетний ребенок переходил через порталы с планеты на планету ради того, чтобы найти его и попроситься к нему в учение. Помню, как в первый же день Старый Архитектор спросил Энею, что она знает об архитектуре. "Ничего, - тихо ответила она, - кроме того, что вы тот, у кого я должна учиться". Очевидно, ответ оказался правильным. Мистер Райт рассказал ей, что всем своим ученикам, прибывшим на Землю еще до Энеи - как выяснилось, их было двадцать шесть, - он давал задание спроектировать и построить себе в пустыне жилище. Старый Архитектор предложил ей строительные материалы - брезент, камень, цемент, немного драгоценной древесины, - но что из этого сотворить, Энея должна придумать сама. Прежде чем Энея взялась за работу (мне-то было проще - я просто разбил палатку рядом с лагерем), мы осмотрели постройки других учеников. Выяснилось, что почти все они спроектированы по типу шатров - довольно прочные, иногда с претензией на стиль, - но вряд ли могут служить защитой от песка, дождя и сильного ветра. Мы не увидели ничего запоминающегося. Одиннадцать дней трудилась Энея над своим жилищем. Я помогал ей - таскал тяжести, копал ямы (А.Беттик в то время лежал в автохирурге), но проект девочка полностью разработала сама, да и большую часть работы проделала тоже сама. И в результате получился замечательный дом. Сначала Энея выкопала глубокую яму - она хотела, чтобы большая часть жилища располагалась ниже уровня земли. Затем из гладких каменных плит выложила пол. Тщательно подогнав камни, чтобы не осталось никаких щелей, она застелила пол яркими ковриками и попонами, которые выменяла на индейском рынке в пятнадцати милях от лагеря. Потом Энея возвела каменные стены - на метр в высоту (изнутри казалось, что они выше). Она использовала ту самую технику грубой "пустынной кладки", в которой мистер Райт сложил стены лагеря. Не знаю, как ей это удалось, ведь тогда она еще не слышала уроков Старого Архитектора. Сначала Энея собирала камни - она находила их в пустыне, в небольших ручейках и сухих руслах неподалеку от лагеря. Камни были всех размеров и цветов - багровые, черные, ржаво-красные и темно-коричневые, а на некоторых были петроглифы или окаменелости. Закончив собирать камни, Энея соорудила деревянную опалубку и уложила самые большие камни гладкой стороной внутрь. Затем она несколько дней под палящим солнцем выгребала песок из сухого русла и возила в тачке к месту строительства, замешивала цементный раствор и заливала им камни. У нее получилась грубая кладка, камень в бетоне - "пустынная кладка", как называл это мистер Райт, - но выглядело все это непривычно, причудливо - и прекрасно, неровные разноцветные камни проступали из бетона, вся поверхность была покрыта живописными изломами... Стены получились достаточно толстыми, чтобы днем не пропускать жар пустыни, а ночью удерживать драгоценное тепло. Ее жилище было куда более продуманным, чем казалось с первого взгляда, - прошли месяцы, пока я наконец полностью оценил все архитектурные тонкости. Итак, вы откидываете брезентовый полог и, пригнувшись, входите в вестибюль, затем спускаетесь по трем широким ступеням винтовой лестницы и оказываетесь у деревянной арки в каменной стене - это вход в комнату. Так вот, наклонный, петляющий коридор - своего рода воздушный шлюз, заслон от песка и зноя пустыни, а полог на входе - брезентовые полотнища внахлест - усиливает эффект. Комната, которую Энея называла "главной", размером была всего три на пять метров, но казалась гораздо больше. У стены - высокий каменный стол, вокруг стола - встроенные скамьи, у северной стены - самый настоящий очаг, рядом, в нишах, еще скамьи. И настоящий, встроенный в стену дымоход, который нигде не соприкасался ни с деревом, ни с брезентом. Там, где кончалась каменная кладка (примерно на уровне глаз, если сидеть на скамье), во всю длину северной и южной стены Энея сделала защищенные экранами окна, при желании их можно было наглухо задраить изнутри брезентом или прикрыть скользящими деревянными ставнями. Из стекловолоконных реек, найденных в груде лагерного хлама, Энея соорудила каркас для брезентового потолка: правильные арки, резкие пики, своды - как в кафедральном соборе, и таинственные глубокие ниши. Она устроила себе самую настоящую спальню, куда можно было пройти из гостиной, поднявшись на две ступени и повернув при этом на шестьдесят градусов. Напротив входа, у стены, стоял огромный валун - он был здесь еще до постройки дома. Водопровода не было - мы все пользовались общими душевыми и уборными, но Энея сложила из камня очаровательный маленький бассейн - прямо рядом с кроватью (лист фанеры с матрацем и подушками) - и несколько раз в неделю нагревала воду на общей кухне и таскала ее, ведро за ведром, в свое жилище, чтобы принять ванну. Свет, проникавший сквозь брезентовые стены и потолок, был тепло-розовым на рассвете, масляно-желтым в полдень и оранжевым вечером. Кроме того, Энея специально расположила дом так, чтобы цереусы, кустарники и кактусы в разное время суток отбрасывали на брезентовые стены разные тени. Да, славное это было жилище. И щемяще пустое, когда моя девочка уходила куда-нибудь. Я уже говорил, что после смерти Старого Архитектора его ученики и обслуга пребывали в смятении. Возможно, точнее было бы сказать - в растерянности. За трое суток, пока Энея отсутствовала, я вдоволь наслушался причитаний - все-таки девяносто человек, вместе они не сходились, даже за едой: мистер Райт не любил больших скоплений народа. Паника нарастала с каждым днем, и не последнюю роль тут играло отсутствие Энеи. Она была самой младшей ученицей в Талиесине - и вообще самой младшей, - но все уже привыкли спрашивать ее совета и прислушиваться к ее словам. За одну неделю они потеряли своего наставника и своего лидера. На четвертое утро после ее дня рождения кончилась песчаная буря, и Энея вернулась. Я привычно бегал трусцой, как всегда, сразу после рассвета, и заметил ее издалека: она шла по пустыне со стороны гор - темный силуэт в утренних лучах, тоненькая фигурка с короткими волосами, сияющими, как нимб, - и в эту секунду я вспомнил, как впервые увидел ее на Гиперионе, в долине Гробниц Времени. Заметив меня, она усмехнулась. - Эй, буль! - крикнула она. (Старая шутка, которую она еще ребенком вычитала в какой-то книге.) - Эй, скаут! - прокричал я в ответ на том же шутовском жаргоне. Мы остановились в пяти шагах друг от друга. Мне безумно хотелось броситься к ней, прижать ее к себе и умолять, чтобы она больше не исчезала. Но я сдержался. Кактусы чолья и кусты полыни отбрасывали длинные тени. Щедрые утренние лучи омывали нашу смуглую кожу оранжевым сиянием. - Как настроение в отряде? - спросила Энея. Судя по виду, она все три дня голодала. Она всегда была худенькая, но сейчас ребра прямо-таки выпирали под тонкой хлопчатобумажной футболкой. Ее губы пересохли и потрескались. - Они взбудоражены? - Ходят под себя кирпичами. - Все эти годы я избегал солдафонских шуток в разговоре с ребенком, но ей ведь уже шестнадцать. А кроме того, порой она употребляла такие словечки, которых не знал даже я. Энея усмехнулась. Солнце позолотило светлые пряди в ее коротких волосах. - Ну, думаю, для архитекторов это не вредно. Я потер подбородок. Пора бриться, уже отросла щетина. - Серьезно, детка. Они более чем взбудоражены. Энея кивнула: - Ага. Они не знают, что делать и куда податься. - Она прищурилась и посмотрела на лагерь: беспорядочное нагромождение камней среди кактусов. На невидимых окнах играли блики. - Давай соберем всех в музыкальном павильоне и поговорим. - И, не дожидаясь ответа, Энея быстро зашагала к Талиесину. Так начался наш последний день на Земле. ...Я слышу свой голос в скрайбере и вспоминаю, что как раз на этой фразе надолго замолчал. Я хотел рассказать тогда все об этих четырех годах изгнания на Старой Земле - о каждом ученике, о каждом в Талиесинском братстве, о Старом Архитекторе, о его причудах и о его мелочных придирках, о его блестящих идеях, о его детской восторженности. Я хотел записать все наши разговоры с Энеей за эти сорок восемь местных месяцев (которые - чему я не переставал изумляться - в точности соответствовали [стандартным] месяцам Гегемонии), хотел рассказать, как постепенно приходило ко мне понимание ее невероятных способностей. Наконец, я хотел рассказать обо всех своих вылазках - о кругосветном путешествии на катере, о долгой, полной приключений поездке на автомобиле по Северной Америке, о том, как мне попадались в пути другие группки людей, объединившиеся вокруг кибридов великих личностей прошлого (чего только стоила одна община кибрида Иисуса из Назарета в Новой Палестине). Но, услышав на скрайбере свое молчание, я вспомнил, почему не стал об этом рассказывать. Я уже говорил, что пишу эти слова в "кошачьем ящике" Шредингера на орбите Армагаста, в ожидании смерти: как только сработает детектор, в воздух будет запущен цианид. Смерть будет быстрой, почти мгновенной. И я должен успеть рассказать вам нашу - мою и Энеи - историю. Я спешу, поэтому стараюсь говорить лишь о главном, не отвлекаясь на мелочи. Поэтому скажу только, что эти четыре года на Земле достойны подробного описания. Если коротко, то девяносто человек Талиесинского братства были разными - честными (и не очень) и интересными, как все мыслящие человеческие существа, каждый - со своей историей. Да, они достойны отдельного рассказа. Как и мои путешествия в катере и в фургоне "Вуди" 1948 года, который одолжил мне Старый Архитектор. При желании об этом можно написать настоящую эпическую поэму. Но я не поэт. Я как следопыт, возвращаюсь к прошедшим дням, и сейчас моя цель - проследить путь Энеи, проследить, как она выросла и стала мессией, и не идти по другим следам. И так я и сделаю. Старый Архитектор всегда называл наше поселение "привалом в пустыне". Большинство учеников именовали его Талиесином, что по-валлийски означает "сияющее чело" (мистер Райт был родом из Уэльса). Я долго пытался вспомнить планету под названием Уэльс, пока до меня не дошло, что Старый Архитектор жил и умер задолго до эры космических полетов. Энея чаще всего называла поселок "Талиесин-Уэст", из чего следовало - даже для таких тупых, как я, - что где-то должен быть Талиесин-Ист. Когда три года назад я спросил ее об этом, Энея объяснила, что настоящий мистер Райт построил свой первый Талиесин в начале тридцатых годов двадцатого века в Спринг-Грин, в штате Висконсин (штат - территориальная единица в бывшем североамериканском государстве, которое называлось Соединенные Штаты Америки). А когда я спросил Энею, походил ли тот Талиесин на нынешний, она ответила: - Не очень. В Висконсине было несколько Талиесинов, и почти все они сгорели. Вот почему мистер Райт построил здесь столько бассейнов и фонтанов - на случай пожара. - Значит, он построил первый Талиесин в тридцатых годах? Энея покачала головой: - В тридцать втором он основал Талиесинское братство. Но сам он рассматривал это главным образом как возможность использовать бесплатный труд своих учеников - и для того, чтобы воплотить мечту, и для того, чтобы не умереть с голоду во время Депрессии. - А что такое Депрессия? - Экономический спад в древних капиталистических государствах. Вспомни, в те времена экономика не была по-настоящему универсальной и зависела от частных коммерческих структур, называвшихся банками, от золотых запасов и от реальной стоимости денег - железных монет и кусочков бумаги, которые, как тогда полагали, имели определенную ценность. Короче говоря, массовая галлюцинация, а в тридцатые годы галлюцинация обернулась кошмаром. - О Боже! - Вот именно. Как бы то ни было, задолго до этого, в 1909 году, мистер Райт, будучи уже не первой молодости, бросил жену и шестерых детей и сбежал в Европу с замужней женщиной. Я ошалело заморгал. Представить, что у восьмидесятилетнего Старого Архитектора был бурный роман, закончившийся столь скандально, было довольно трудно. И еще я никак не мог понять, каким образом вся эта история связана с моим вопросом про Талиесин-Ист. - Когда он вернулся сюда с той, другой женщиной, - заметив, как внимательно я ее слушаю, Энея улыбнулась, - он начал строить первый Талиесин - в своем родном Висконсине для Мамочки... - Для своей матери? - Я окончательно запутался. - Для Мамочки Бортвик. Миссис Ченни. Для другой женщины. - Ой! Перестав улыбаться, она продолжила. - Скандал лишил его работы, сделал его здесь, в Штатах, настоящим изгоем. Но он выстроил Талиесин и начал все с нуля, пытаясь отыскать новых заказчиков и покровителей. Его первая жена, Кэтрин, не желала давать ему развод. Газеты - так назывались базы данных, которые наносились на бумагу и регулярно распространялись, - лакомились сплетнями и раздували скандал, не позволяя ему затихнуть. Во время разговора мы прогуливались по внутреннему дворику. Помню, как раз в этот момент мы остановились у фонтана. Меня всегда изумляло, сколько всего знает этот ребенок. - А потом, - продолжила Энея, - пятнадцатого августа 1914 года один из рабочих в Талиесине сошел с ума, зарубил Мамочку Бортвик, ее сына Джона и дочь Марту топором, сжег их тела, подпалил лагерь и, прежде чем проглотить ампулу с ядом, убил еще четверых друзей и учеников мистера Райта. Лагерь сгорел дотла. - Боже мой, - прошептал я, оглянувшись на столовую, где кибрид Старого Архитектора обедал вместе с самыми старшими учениками. - Он никогда не сдавался. Через несколько дней, восемнадцатого августа, мистер Райт объезжал искусственное озеро близ Талиесина. Плотина не выдержала, и его смыло в реку. Вопреки всему он выплыл. А через пару недель начал строить заново. Тут мне показалось - я понимаю, что она хочет сказать. - Почему же мы не в том Талиесине? - спросил я, когда мы побрели по пустынному дворику, удаляясь от журчащего фонтана. - Хороший вопрос - Энея покачала головой. - Боюсь, на этой восстановленной Земле его не существует. Хотя для мистера Райта тот Талиесин значил очень многое. Он умер здесь... в окрестностях Талиесин-Уэста... Девятого апреля 1959 года... Но похоронен был в том Талиесине, в Висконсине... Я резко остановился. Мысль о том, что Старый Архитектор смертен, раньше никогда не приходила мне в голову и теперь вызвала смутное беспокойство. Здесь, в изгнании, все было таким спокойным, неизменным, но сейчас Энея напомнила мне, что всему - и всем - когда-нибудь приходит конец. Или, точнее, приходил конец, пока Церковь не дала человечеству крестоформы и - вместе с ними - воскресение плоти. Впрочем, никто в нашем братстве - а возможно, вообще никто на этой похищенной Земле - не желал принимать крестоформ. Этот разговор состоялся три года назад. Сегодня утром, через неделю после смерти кибрида Старого Архитектора, мы были готовы встретить неизбежный конец. Пока Энея принимала душ и приводила себя в порядок, я разыскал А.Беттика, и мы с ним пошли известить всех о собрании в музыкальном павильоне. Синекожего андроида, кажется, нисколько не удивило, что Энея, самая младшая из нас, приняла это решение. Последние несколько лет и А.Беттик, и я молча наблюдали, как девочка постепенно становится лидером Талиесинского братства. С пустыря - в дом обслуги, из дома обслуги - на кухню, там я ударил в большой колокол, висевший над гостевым столом. Те ученики и работники, которых я не предупредил, наверняка услышат колокол и придут узнать, что случилось. Выйдя из кухни, я объявил о собрании в общей столовой, а потом заглянул еще в личную столовую мистера Райта - сейчас пустую - и в чертежный зал. Это было, пожалуй, самое любопытное помещение в лагере: длинные ряды чертежных досок и столов под наклонной брезентовой крышей. Утренние лучи сочились сквозь два ряда окон. Запах нагретого солнцем брезента был так же приятен, как щедрый желтый свет. Как-то раз Энея сказала мне, что именно из-за этого ощущения - будто работаешь в доме из света, ткани и камня - мистер Райт и переехал на запад, во второй Талиесин. В чертежной зале было с десяток учеников, все сидели без дела - сейчас никто не работал, ведь не было больше Старого Архитектора, а без него - с кем обсудить проект? - и я сообщил, что Энея хотела бы собрать нас всех в музыкальном павильоне. Никто не возразил. Похоже, все приняли как само собой разумеющееся, что шестнадцатилетняя девочка просит девяносто человек (и все - старше нее) собраться в разгар рабочего дня. Более того, учеников обрадовало известие, что она вернулась и взяла на себя заботу о них. Из чертежной залы я направился в библиотеку, где провел столько счастливых часов, а потом заглянул в конференц-зал, освещенный четырьмя встроенными в пол светопанелями, и сообщил о собрании всем, кого застал там. Крытый переход привел меня в театр, там Старый Архитектор по субботам показывал фильмы. Стоило мне туда заглянуть, как меня тут же начинал разбирать смех. Обстановка была весьма торжественная: толстые каменные стены, крыша, наклонный пол, покрытый потертым красным ковром, фанерные скамьи с красными подушками, сотни белых рождественских гирлянд на потолке. Когда мы с Энеей только прибыли в Талиесин, мы были изумлены, узнав, что Старый Архитектор требует, чтобы ученики и их родственники "одевались к обеду" - причем исключительно в старинные смокинги с черными галстуками, совсем как в исторических голофильмах. Женщины непременно должны были надеть древнее вечернее платье. Те, кто, путешествуя через порталы или Гробницы Времени, не захватил с собой вечерний костюм, снабжались одеждой из собственных запасов мистера Райта. В первую же субботу Энея вместо выданного ей вечернего платья надела к обеду черный смокинг, белую рубашку и черный галстук. Посмотрев на весьма выразительную физиономию Старого Архитектора, я ни на секунду не усомнился: сейчас он неминуемо вышвырнет нас из братства и изгонит в пустыню, но возмущение на его лице почти тут же сменилось улыбкой, а через несколько секунд он уже весело смеялся. С тех пор он ни разу не просил Энею надеть что-нибудь другое. После официальных субботних обедов мы слушали музыку или смотрели кино - древние фильмы, снятые на пленку, которые крутил специальный аппарат. Это было все равно что наслаждаться пещерным искусством. И мне, и Энее нравились фильмы, которые подбирал мистер Райт - пленки двадцатого века, многие еще черно-белые, - и по причине, которую он никогда не объяснял, старик предпочитал смотреть их с титрами, прыгавшими на экране. Сегодня театр был пуст, рождественские гирлянды погашены. Я поспешил дальше, из комнаты в комнату, из здания в здание, созывая учеников, рабочих и всех, кто попадался мне на пути, пока не встретил у фонтана А.Беттика. А тогда мы присоединились к толпе и двинулись к музыкальному павильону. В павильоне был большой, просторный зал с широкой сценой и шестью рядами зачехленных кресел - по восемнадцать в каждом ряду. Стены обшиты панелями красного дерева (Старый Архитектор вообще любил красный цвет). На застеленной красным ковром сцене - рояль и несколько цветов в кадках. Над головой, на каркасе из стальных прутьев и деревянных балок, - белый брезент. Энея рассказывала, что после смерти первого мистера Райта брезент заменили на пластик - хлопот меньше. Но когда пришел наш мистер Райт, пластик убрали, убрали и стекла в чертежной зале - и вновь вернулся приглушенный свет, сочившийся сквозь белую ткань. Мы с А.Беттиком остановились у дальней стены. Пришедшие, тихо переговариваясь, занимали места, кое-кто остался стоять в проходе. Когда Энея, раздвинув занавес, выбежала на сцену, все разом умолкли. Акустика в музыкальном павильоне мистера Райта была хорошая, а Энея и без того обладала способностью говорить, не повышая голоса, но так, чтобы ее слышали все. - Спасибо, что пришли. Я думаю, мы должны поговорить. С пятого ряда тут же поднялся Джев Питере, один из старейших учеников. - Ты уходила, Энея. Снова в пустыню. - Девочка кивнула. - Ты беседовала с львами, тиграми и медведями? Никто не захихикал, не зашушукался. Вопрос был задан вполне серьезно, и все девяносто человек столь же серьезно ожидали ответа. Здесь я должен кое-что объяснить. Все началось с "Песней" Мартина Силена, написанных больше двух столетий назад. В повествовании о паломничестве на Гиперион, о Шрайке, о битве человечества с Техно-Центром объяснялось, как первые киберпространственные сети превратились в планетарные инфосферы. В эпоху Гегемонии ИскИны Техно-Центра, используя нуль-порталы и мультилинии, объединили сотни инфосфер в единую, тайную, межзвездную инфосферу, названную мега-сферой. Но согласно "Песням", отец Энеи - кибрид Джона Китса - добрался в бестелесной форме до центра мегасферы и обнаружил, что существует еще одна, большая инфосфера, протянувшаяся, возможно, за пределы нашей галактики, - метасфера, в которую даже ИскИны не рискуют заглядывать, потому что она полна "медведей, тигров и львов" - это слова ИскИна Уммона. Эти самые существа - или интеллекты, или боги, кто их разберет, - тысячу лет назад похитили Землю и перебросили сюда, пока ее не успел уничтожить Техно-Центр. Эти вот львы, тигры и медведи были незримыми стражами нашей планеты. Никто из братства никогда не видел ни одну из этих сущностей, никто с ними не говорил, никто не имел твердых доказательств их существования. Никто, кроме Энеи. - Нет, - ответила девочка, - я с ними не разговаривала. - Она опустила глаза, словно смутившись. Она вообще всегда очень сдержанно говорила на такие темы. - Но, мне кажется, я слышала их. - Они говорили с тобой? - спросил Джев Питерсе. В зале повисла тишина. - Нет. Этого я не сказала. Я просто... слышала их... Совсем немного, это как если бы вы случайно подслушали чей-то разговор за стенкой... Многие заулыбались. Толстыми в домах Талиесинского братства были только наружные стены, а перегородки между спальнями - исчезающе тонки. - Ладно, - сказала с первого ряда Бете Кимбол, наш шеф-повар - дородная, рассудительная женщина. - Расскажи нам, о чем они говорили. Энея подошла к самому краю покрытой красным ковром сцены и оглядела собравшихся. - Сейчас скажу. У нас не будет больше продуктов и товаров с индейского рынка. Он исчез. Казалось, в павильоне взорвалась граната. Когда гомон немного стих, вперед выступил Хасан - один самых сильных строительных рабочих. - Что значит "исчез"? Где же мы будем доставать еду? Для паники имелись все основания. При первом мистере Райте, в двадцатом веке, лагерь братства в пустыне располагался километрах в пятидесяти от крупного города Феникс. В отличие от висконсинского Талиесина, где во времена Депрессии ученики сами выращивали злаки на плодородных полях, попутно работая на строительстве мистера Райта, этот лагерь полностью зависел от Феникса - ученики ездили туда за продуктами и прочими необходимыми вещами, они выменивали их или покупали на бумажные деньги. Старый Архитектор всегда полагался на щедрость клиентов и жил в долг, из месяца в месяц. Но рядом с нашим лагерем никаких городов не было. Единственная дорога - две засыпанные гравием колеи - уходила на запад, в пустоту. Я это знал, ведь я облетал окрестности на катере и обследовал на автомобиле. Но километрах в тридцати от лагеря еженедельно собирались индейцы, и мы выменивали на разные безделушки провизию и подручные материалы. Так было задолго до нашего с Энеей прибытия на Землю; и, видимо, все обитатели Талиесина считали, что так будет всегда. - Что значит "исчез"? - хрипло повторил Хасан. - Куда подевались индейцы? Они что, все были кибридами, как мистер Райт? Энея повела рукой. Я уже привык к этому жесту, аналогу буддийского выражения "му", которое в определенном контексте может быть переведено как "не задавай вопросов". - Рынок исчез потому, что нам он больше не нужен, - сказала Энея. - Индейцы были вполне настоящие - навахо, апачи... Но они живут своей жизнью, у них - свой эксперимент. С нами они торговали... из любезности. Все загомонили, многие что-то злобно выкрикивали. Когда шквал недовольства поутих, Бете Кимбол спросила: - Что нам делать, девочка? Энея села на край сцены, не желая отделять себя от остальных. - Братства больше не существует. Этот этап нашей жизни завершен. - Неправда! - прокричал из глубины зала молодой ученик. - Мистер Райт вернется! Он же кибрид, вспомните! Искусственный человек! Техно-Центр... или медведи, тигры и львы... Кто бы его ни сотворил, они вернут его нам! Энея покачала головой - печально, но решительно: - Нет. Мистер Райт ушел. Братства больше не существует. Без пищи и материалов, которые издалека привозили индейцы, лагерь в пустыне не протянет и месяца. Мы вынуждены уйти. - Куда, Энея? - тихо спросила Пере, одна из самых молодых учениц в Талиесине. Пожалуй, именно тогда я впервые понял, что все эти люди целиком полагаются на молодую женщину, которую я до сих пор считал ребенком. Когда Старый Архитектор был рядом - читал лекции, вел семинары, устраивал дискуссии в чертежном зале, возглавлял вылазки в горы, требовал для себя уединения и лучшей пищи, - отношение к Энее как к лидеру было не столь явным. Но теперь все стало очевидным. - Да, - поддержал кто-то из середины зала. - Куда, Энея? Она развела руками. Тоже привычный жест: "Вы должны сами ответить на свой вопрос". - Есть два варианта, - сказала она. - Каждый из вас пришел сюда либо через портал, либо через Гробницы Времени. Вы можете вернуться через тот же портал... - Нет! - Как? - Никогда... Лучше умереть! - Нет! Орден выследит нас и убьет! Все кричали одновременно. Их слова выражали глубинный ужас. Я чувствовал запах страха, такой запах исходил от животных, попадавшихся в мои капканы на Гиперионе. Энея подняла руку, и все умолкли. - Вы можете вернуться через порталы в Священную Империю или остаться на Земле, но тогда вам самим придется заботиться о себе. Многие облегченно вздохнули - выходит, можно не возвращаться. Я их понимал: для меня Орден тоже стал кошмаром. По крайней мере раз в неделю я просыпался в холодном поту: мне снилось, что я возвращаюсь. - Но если вы останетесь, - продолжила девочка, все так же сидя на краю сцены, - вы окажетесь в одиночестве. У людей, которые здесь живут, свои эксперименты. Свои проекты. Вы здесь не нужны. В зале вновь поднялся шум. Но Энея словно ничего не замечала. - Если вы останетесь здесь, - спокойно продолжала она, - вы потеряете все, чему научил вас мистер Райт, и то, чему вы научились сами. Земле не нужны архитекторы. Сейчас не нужны. Мы вынуждены вернуться. - А Ордену они нужны? - ехидно поинтересовался Джев Питере. - Например, чтобы строить их проклятые церкви? - Да, - кивнула Энея. Джев стукнул кулаком по спинке кресла. - Но они схватят нас и убьют, как только узнают, кто мы... откуда мы... - Да, - повторила Энея. - Ты возвращаешься, девочка? - спросила Бете Кимбол. - Да, - в третий раз сказала Энея и соскочила со сцены. Все встали, громко переговариваясь с соседями. Джев Питере высказал то, что думали все девяносто человек: - Мы можем пойти с тобой, Энея? Девочка вздохнула: - Нет. Мне кажется, уйти отсюда - все равно что умереть или родиться. И каждый решит для себя этот вопрос сам. - Она улыбнулась. - Или с очень близкими друзьями. Наступила тишина. - Рауль уйдет первым, - наконец сказала Энея. - Сегодня вечером. Один за другим, каждый из вас сам найдет свой портал. Я помогу вам. Я уйду с Земли последней. Но уйду, обязательно уйду, не позже, чем через две недели. Мы все должны уйти. Люди стали подходить к сцене, потянулись к девочке с коротко стриженными волосами. - Некоторые из нас еще встретятся вновь. Я уверена, что некоторые из нас еще встретятся. В ее словах я услышал другое: не все мы доживем до следующей встречи. - Что ж, - прогудела Бете Кимбол, обнимая Энею за плечи, - продуктов на прощальный пир у нас хватит. Нынешний ужин вы запомните надолго! Как говорила моя мамаша, никто не путешествует на пустой желудок. Кто поможет мне на кухне? Люди начали расходиться - группами, семьями, - и все старались держаться поближе к Энее. В эту секунду мне очень хотелось схватить ее за плечи, встряхнуть хорошенечко и завопить: "Какого черта! "Рауль уйдет первым... сегодня вечером". Да кто, черт побери, ты такая, чтобы указывать, когда мне уходить? И как ты думаешь меня заставить?" Но она была слишком далеко и вокруг нее толпилось слишком много народу. А потому мне осталось одно - с очень злобным видом плестись за толпой, медленно продвигавшейся к кухне. Энея оглянулась, высматривая меня поверх голов, и в ее глазах была просьба: "Позволь мне все объяснить". Я отвернулся. В сумерках она нашла меня в ангаре, который мистер Райт велел выстроить в полукилометре к востоку от лагеря. Вместо стен висели брезентовые полотнища, четыре мощные каменные колонны подпирали деревянную крышу. Этот ангар выстроили специально для катера, на котором мы с Энеей и А.Беттиком прилетели на Землю. Я откинул брезентовый полог и стоял у открытого люка катера, и тут я увидел Энею, которая шла ко мне по пустыне. У меня на запястье был комлог - браслет, который я не надевал уже больше года; там хранилась почти вся память бортового компьютера - компьютера корабля Консула, и он здорово мне помог, когда я учился управлять катером. Сейчас он мне был не нужен - память комлога загрузили в компьютер катера, да и сам я уже вполне освоился с управлением, но с ним все равно казалось как-то надежнее. Комлог проводил проверку всех систем катера и, если можно так выразиться, что-то бормотал себе под нос. Энея остановилась в дверях, прямо под откинутым пологом. В косых лучах закатного солнца брезент казался багровым, и все вокруг было испещрено длинными черными тенями. Я демонстративно отвернулся. - Как катер? - спросила она. Бросив взгляд на комлог, я, не поворачиваясь, ответил: - Нормально. - Топлива достаточно? Я все так же сосредоточенно изучал крышку люка. - Смотря куда лететь. Энея подошла ближе и взяла меня за руку. - Рауль? На этот раз пришлось на нее посмотреть. - Не сердись. - Она улыбнулась. - Есть вещи, которые мы вынуждены делать. Я отдернул руку. - Иди ты ко всем чертям! И нечего за всех решать, что кому делать! Тоже мне, шестнадцатилетняя соплюшка, а туда же! А ты не думаешь, что есть веши, которые некоторые из нас как раз и не вынуждены делать? С какой стати я должен куда-то лететь без тебя? - Я выскочил из ангара и решительно направился к своей палатке. Огромный багровый шар уходил за горизонт. В низких закатных лучах весь лагерь пылал, словно охваченный пожаром. - Рауль, стой! - Я нехотя оглянулся, и тут вдруг до меня дошло, насколько она измоталась. Весь день она разговаривала, успокаивала, убеждала, объясняла. Прямо не братство, а какое-то гнездо вампиров, которые только ее энергией и живут. - Ты сказал... - Ну, сказал, - перебил я. И тут же понял, что веду себя как капризный ребенок. Смутившись, я снова отвернулся, делая вид, будто любуюсь последними красками заката. Несколько минут мы оба молчали, глядя, как сгущаются тени и тускнеет небо на западе. Сколько раз за эти четыре года мы с Энеей вместе наблюдали закаты? Сколько долгих вечеров провели мы за разговорами под звездным небом пустыни? Неужели и впрямь это наш последний закат? Я невольно вздрогнул. - Рауль, - снова позвала Энея, когда сумерки сгустились и стало холодно. - Пойдем со мной? Я не сказал "да", но я пошел за ней по каменистой осыпи, сосредоточенно глядя под ноги, чтобы не наступить в темноте на какую-нибудь юкку или на очередной кактус. Так мы и шли, пока не дошли до лагеря. Горел свет. Интересно, долго проработают генераторы? В главном резервуаре топлива на шесть дней, в запасном - еще на десять. Индейского рынка нет - значит запасы пополнить не удастся. Три недели света и... и что дальше? Темнота, упадок, полная остановка строительства - и неминуемая гибель нашего Талиесина... Я думал, мы направляемся к столовой, но мы миновали освещенные окна - за столами сидели люди, они о чем-то переговаривались, и все провожали взглядами Энею (меня они сейчас не замечали). А мы все шли - мимо студии мистера Райта, мимо конференц-зала, мимо чертежной залы... Остановились мы только около мастерской. Она стояла на отшибе, специально для работы со всякими ядохимикатами и прочей гадостью. Последнее время я сюда не заглядывал. В дверях ждал А.Беттик. Андроид улыбался - точно так же, как когда принес на день рождения Энеи шоколадный торт. Энея молча вошла в мастерскую и включила свет. На верстаке стояла маленькая лодка, не больше двух метров в длину, похожая на заостренное с обоих концов зерно. Сверху она была затянута непромокаемой тканью, только у кокпита оставалось небольшое отверстие с тубусом - очевидно, для гребца. Рядом лежало весло с двумя лопастями. Я осторожно приблизился и провел рукой по корпусу гладкий фибропласт на жестком алюминиевом каркасе Никто, кроме А.Беттика, не смог бы это соорудить. Я негодующе глянул на андроида. Он кивнул. - Это каяк, - объяснила Энея. - Такие лодки очень давно делали на Старой Земле. - Видел я эти каяки. У мятежников с Ледяного Когтя были, помню, похожие. Энея пропустила мою реплику мимо ушей. - А.Беттик сделал его для тебя по моей просьбе, - спокойно продолжала она. - Несколько недель он не выходил из мастерской. - Для меня, - тупо повторил я, и меня пробрала дрожь. Теперь понятно, что мне предстоит. Энея подошла ближе. Она стояла прямо под лампой, и темные круги под глазами казались еще темнее. Сейчас она выглядела гораздо старше своих шестнадцати лет. - Понимаешь, Рауль, ведь плота у нас больше нет. Я знал, о каком плоте речь. О том, на котором мы пересекли множество планет и который был уничтожен во время схватки на Роще Богов. Он пронес нас сквозь ледяные пещеры Седьмой Дракона, сквозь пустыни Кум-Рияда и пески Хеврона, по океану Безбрежного Моря... Да, я знал, о каком плоте речь. И догадывался, что для меня означает эта лодка. - Значит, я плыву обратно? Тем же путем? - Другим. Вниз по реке Тетис. Через другие миры. Через много других миров. Пока река не приведет тебя к кораблю. - К кораблю? - Мы оставили поврежденный звездолет Консула на неизвестной планете. Девочка кивнула, и на миг тени под глазами исчезли. - Нам нужен корабль, Рауль. Если можешь, пожалуйста, выполни мою просьбу. Спустись на каяке по реке Тетис, отыщи корабль и прилети на нем туда, где будем ждать мы с А.Беттиком. - В пространство Ордена? - Меня охватил ужас. - Да. - Почему я? - Я посмотрел на А.Беттика и тут же сам устыдился своих мыслей: "Зачем посылать человека... своего лучшего друга... когда есть андроид?" Я опустил глаза. - Путешествие будет опасным. Я верю в тебя, Рауль, верю, что ты справишься. Верю, что ты найдешь корабль и вернешься к нам. Я невольно расправил плечи. - Ладно. Нам надо вернуться к тому порталу, через который мы сюда прилетели? - Нет, Есть другой, ближе. На Миссисипи. - Ладно, - повторил я. Над Миссисипи я летал. До нее отсюда около двух тысяч километров к востоку. - Когда выходим? Завтра? Энея взяла меня за руку. - Нет, - устало проговорила она. - Сегодня. Сейчас. Я не возражал. Не спорил. Ни слова не говоря, я взялся за нос каяка. А.Беттик подхватил корму, Энея пристроилась посередине, и мы потащили треклятую лодку к катеру.

3

Великий Инквизитор задерживался. Ватиканский дорожный контроль провел ТМП Инквизитора через закрытую зону вблизи космопорта, перекрыв все движение в восточном секторе Ватикана и продержав тридцатитысячетонный грузовик на орбите до тех пор, пока машина Великого Инквизитора не пролетела над юго-восточной посадочной площадкой. А в бронированном ТМП Великий Инквизитор - его преосвященство Джон Доменико кардинал Мустафа - не любовался дивными видами приближающегося Ватикана: ни вырастающими в рассветных лучах древними стенами, ни загруженным транспортом двадцатирядным шоссе Понте-Витторио-Эмануэле, переливающимся, как покрытая рябью река. Все внимание Великого Инквизитора был приковано к разведданным, выдаваемым на экран комлога. Когда последний параграф, промелькнув на экране, был записан в память с запретом доступа. Великий Инквизитор спросил своего помощника, отца Фаррелла: - И больше не было никаких встреч с торговцами? Отец Фаррелл, худощавый мужчина с невыразительными серыми глазами, никогда не улыбался, но сейчас его лицо дернулось в ответ на шутку кардинала. - Нет. - Вы уверены? - Абсолютно. Великий Инквизитор откинулся в кресле и позволил себе мимолетную улыбку. Торговцы совершили только одну - преждевременную, неудачную попытку прощупать кандидата на Святой Престол, вышеупомянутого кардинала Лурдзамийского, и Инквизитор только что прослушал полную запись этой встречи. Кардинал позволил себе еще одну мимолетную улыбку: Лурдзамийский был прав, полагая, что его приемная полностью защищена от прослушивания. Любое записывающее устройство - даже имплантированное одному из посетителей - было бы немедленно обнаружено и удалено. Любая попытка направить сверхчувствительные микрофоны снаружи также была бы пресечена в зародыше. И сейчас настал звездный час Великого Инквизитора, получившего полную видео- и аудиозапись тайной встречи. Два стандартных года назад монсеньор Лукас Одди лег в ватиканскую клинику на профилактическую пересадку сердца и замену слуховых и зрительных нервов. Отец Фаррелл имел беседу с хирургом и выказал готовность ознакомить его со всеми достопримечательностями Священной Канцелярии, если тот не имплантирует в тело монсеньора вполне определенное высокотехнологическое устройство. Хирург выполнил поручение и весьма скоро погиб истинной смертью без всякой надежды воскресения в автокатастрофе на Большой Северной Отмели. У монсеньора Лукаса Одди не было ни электронных, ни механических жучков, просто к его зрительному нерву подсоединили семь бионанорекордеров. Еще четыре аудионанорекордера подключили к его слуховому нерву. Сами биорекордеры ничего не транслировали, они лишь сохраняли данные в химической форме и прогоняли их по кровеносной системе на импульсный передатчик - тоже полностью органический, - вживленный Одди в левый желудочек. Ровно через десять минут после того, как Одди покинул защищенный от прослушивания кабинет кардинала Лурдзамийского, передатчик выдал направленный импульс на один из близлежащих транспондеров. Информация из приемной кардинала Лурдзамийского поступала не в режиме реального времени - факт, по-прежнему печаливший Джона Доменико Мустафу, - но максимально быстро, настолько быстро, насколько позволяла современная технология. - Исодзаки напуган, - сказал отец Фаррелл. - Он думает... Великий Инквизитор поднял указательный палец. Фаррелл умолк на полуслове. - Вы не знаете, напуган он или нет, - проговорил кардинал. - Вы не знаете, о чем он думает. Вы знаете только, что он говорит и что он делает, и на основе этого делаете выводы о его мыслях и чувствах. [Никогда] не стройте необоснованных предположений относительно ваших врагов, Мартин. Ошибка может оказаться фатальной. Отец Фаррелл склонил голову в знак покорности и согласия. ТМП приземлился на крыше замка Святого Ангела. Великий Инквизитор столь стремительно шагнул к люку и спустился по трапу, что Фарреллу пришлось совершить небольшую пробежку, чтобы догнать своего наставника. Коммандос из безопасности, одетые в алые доспехи Священной Канцелярии, тут же выстроились в эскорт, но Великий Инквизитор небрежным взмахом руки отослал их прочь. Он хотел закончить разговор с отцом Фарреллом. Кардинал взял своего помощника за руку - не из нежных чувств, но чтобы замкнуть цепь, - и перешел на субзвуковую речь. [Исодзаки и лидеры торговцев не напуганы. Если бы кардинал Лурдзамийский пожелал от них избавиться, они были бы уже мертвы. Исодзаки нужно было сообщить, что торговцы его поддержат. И он это сообщил. Кто на самом деле напуган - это военные.] Отец Фаррелл нахмурился и передал по субзвуковой костной цепи: [Военные? Но они еще не разыграли свою карту. Они не совершили никакого предательства.] [Именно,] - отозвался Великий Инквизитор. - [Торговцы свой ход сделали и знают, что, когда придет время, кардинал Лурдзамийский обратится к ним за помощью. А командование Флота слишком долго боялось сделать неверный шаг. Сейчас они боятся, что ждали слишком долго.] Фаррелл кивнул. Они спустились по гравиколодцу в каменные недра замка Святого Ангела и теперь шли темными коридорами мимо облаченных в броню гвардейцев, сквозь смертоносные силовые поля. У неприметной стальной двери несли караул двое коммандос в алых доспехах, с энергетическими ружьями на изготовку. - Свободны, - бросил Великий Инквизитор и приложил ладонь к идентификационной пластине. Стальная дверь неслышно скользнула в сторону. Каменный коридор был мрачным и темным. В комнате ослепительно яркий свет играл на стерильных поверхностях и приборных панелях. Техники, оторвавшись от работы, посмотрели на Великого Инквизитора. Одну стену целиком занимали квадратные дверцы, более всего напоминавшие торцы выдвижных гробов в древнем морге. Одна из этих дверок была открыта, и на выдвинутой из ледяного хранилища плите лежал обнаженный мужчина. Великий Инквизитор и отец Фаррелл подошли поближе. - Он быстро восстанавливается, - сообщил техник, стоявший у пульта. - Мы держим его на грани сознания. Можем привести в чувство за несколько секунд. - Как долго продолжался последний холодный сон? - спросил отец Фаррелл. - Шестнадцать локальных месяцев. Тринадцать с половиной стандартных. - Разбудите его, - приказал Великий Инквизитор. Секунда - и веки мужчины дрогнули. Он был невысок, подтянут и мускулист, на теле - ни шрамов, ни кровоподтеков. Руки и ноги крепко связаны. За левым ухом был вживлен нейрошунт, от которого почти невидимые оптоволоконные провода тянулись к консоли. Человек застонал. - Капрал Бассин Ки, - позвал Великий Инквизитор. - Вы меня слышите? Капрал Ки издал какой-то нечленораздельный звук. Великий Инквизитор кивнул и продолжил тоном светской беседы: - Ну что, капрал, начнем с того, на чем мы остановились? - Долго... - с трудом шевеля сухими, застывшими губами, проговорил капрал Ки. - Долго я... Отец Фаррелл, подойдя к пульту управления, кивнул Мустафе. Оставив вопрос капрала без ответа, Джон Доменико кардинал Мустафа ласково поинтересовался: - Почему вы с капитаном де Сойей отпустили девочку? Капрал Ки открыл глаза, моргнул - словно свет причинял ему боль - и снова закрыл. Он ничего не сказал. Великий Инквизитор кивнул своему помощнику. Отец Фаррелл пробежался пальцами по пиктограммам сенсорной панели, но не стал пока активизировать ни одну из них. - Повторяю. Почему вы с де Сойей позволили девочке и ее преступным сообщникам бежать с Рощи Богов? На кого вы работали? Каковы были ваши мотивы? Капрал Ки лежал на спине, стиснув кулаки и крепко зажмурив глаза. Он по-прежнему молчал. Великий Инквизитор едва заметно указал головой влево, и отец Фаррелл взмахнул двумя пальцами над пультом. Для человека непосвященного пиктограммы выглядели столь же абстрактно, как иероглифы, но Фаррелл хорошо знал их значение. Та, что он выбрал, символизировала раздавленные яички. Капрал Ки судорожно вздохнул и открыл рот в безмолвном крике, но нейроингибиторы заблокировали звук. Великий Инквизитор кивнул, и Фаррелл убрал пальцы с активной зоны над пиктограммой. По телу капрала пробежала дрожь, мышцы живота непроизвольно сократились. - Это всего лишь виртуальная боль, - прошептал Великий Инквизитор. - Нейронная имитация. Ваше тело не пострадало. Ки попытался изогнуться и посмотреть, правда ли это, но путы прочно держали его. - А может, и нет, - продолжил кардинал. - Может, на этот раз мы прибегли к старым, менее изысканным методам. - Он подошел поближе к плите, так, чтобы Ки мог видеть его лицо. - Повторяю... почему вы и отец капитан де Сойя отпустили девочку на Роще Богов? Почему вы атаковали члена экипажа Радаманту Немез? Капрал Ки оскалился в ухмылке: - С-с-сука! - Именно. - Великий Инквизитор снова кивнул отцу Фарреллу. На этот раз Фаррелл активизировал пиктограмму "раскаленная проволока над правым глазом". И вновь капрал Ки открыл рот в безмолвном крике. - Итак, - ласково проговорил Великий Инквизитор, - почему? - Прошу прощения, ваше преосвященство, - отец Фаррелл бросил взгляд на комлог, - но месса Конклава начинается через сорок пять минут. Великий Инквизитор махнул рукой. - У нас еще есть время, Мартин. У нас еще есть время. - Он тронул капрала Ки за плечо. - Факты, капрал. Всего несколько слов - и вас отведут в ванную, оденут и выпустят на свободу. Вы согрешили против Господа и Церкви, но сущность Церкви - прощение грехов. Объясните нам ваше предательство, и все будет прощено. Это было поразительно - но капрал Ки расхохотался. - Сволочь! - произнес он. - Ты уже заставил меня рассказать все, что я знаю, с помощью правдосказа. Тебе известно, почему мы прикончили эту стерву и отпустили ребенка. И ты никогда не выпустишь меня на свободу. Пошел ты... Великий Инквизитор пожал плечами и отошел от капрала. Глянув на свой золотой комлог, он тихо сказал: - У нас еще есть время. Много времени. - И кивнул Фарреллу. Пиктограмма на пульте виртуальной боли, с виду напоминавшая обычные круглые скобки, означала раскаленный клинок в пищевод. Именно эту пиктограмму активизировал, изящно взмахнув пальцами, отец Фаррелл. Отец капитан Федерико де Сойя был воскрешен на Пасеме и две недели провел на положении узника в ватиканском ректории Легионеров Христа. Ректорий был тихий и уютный. Маленький пухлый капеллан, отвечавший за воскрешение - отец Баджо, - как всегда, предупредителен, приветлив и заботлив. Де Сойя ненавидел это место и этого священника. Никто прямо не сказал отцу капитану де Сойе, что ему возбранено покидать ректорий, ему просто дали понять, что он должен оставаться здесь, пока его не вызовут. Через неделю после воскрешения, когда он окреп и набрался сил, его вызвали в штаб-квартиру Имперского Флота, где он имел встречу с адмиралом Ву и ее шефом, адмиралом Марусиным. Отец капитан де Сойя вошел в кабинет, отдал честь, встал "вольно" и приготовился слушать. Адмирал Марусин объяснил, что при повторном рассмотрении решения трибунала четырехлетней давности были выявлены нарушения и упущения в ведении дела. Дальнейшее изучение привело к отмене решения: отец капитан де Сойя должен быть немедленно восстановлен в прежнем звании капитана Флота. Было решено подыскать ему соответствующий корабль для несения боевой службы. - Ваш старый факельщик "Бальтазар" уже несколько лет стоит в сухом доке, - сказал адмирал Марусин. - Полное переоборудование корабля класса "архангел-эскорт". Ваш помощник, капитан Стоун, - превосходный командир. - Так точно, сэр, - ответил де Сойя. - Стоун была превосходным исполнителем. Уверен, из нее вышел хороший начальник. Адмирал Марусин рассеянно кивнул, перелистывая веленовые страницы еженедельника. - Да-да, - проговорил он. - Действительно хороший. Мы рекомендовали ее на новый "архангел" планетарного класса. У нас найдется "архангел" и для вас, отец капитан. Де Сойя моргнул, постаравшись скрыть удивление. - "Рафаил" сэр? Адмирал поднял глаза, и на его обветренном, испещренном морщинами лице промелькнула тень улыбки. - Да, "Рафаил", но не тот, каким командовали вы. Тот сейчас переименован и переоборудован для курьерской службы. Новый "архангел" "Рафаил"... кстати, отец капитан, вы что-нибудь слышали об "архангелах" планетарного класса? - Нет, сэр. Ничего конкретного. - Кое-что он слышал на своей пустынной планете, проходя мимо кантины, где громко разговаривали пьяные шахтеры. - Четыре стандартных года, - пробормотал Марусин, качая головой. Его седые волосы были аккуратно зачесаны назад. - Адмирал, введите Федерико в курс дела. Кратко. Марджет Ву кивнула и прикоснулась к сенсорной панели на тактическом пульте, встроенном в стену. Между ней и капитаном де Сойей повисла голограмма звездолета. Отец капитан сразу заметил, что новый корабль превосходит старый "Рафаил" размерами, блеском, изяществом - и беспощадностью. - Его Святейшество обратился с просьбой к каждой индустриально развитой планете Священной Империи построить - или по крайней мере финансировать постройку - одного боевого "архангела" планетарного класса, - отрывисто проговорила адмирал Ву. - За четыре года со стапелей сошел двадцать один крейсер. Еще шестьдесят почти готовы. - Изображение стало вращаться, все увеличиваясь. Внезапно лазерный луч рассек главную палубу. - Жилые помещения, рубка и тактический центр намного просторнее, чем на вашем старом "Рафаиле", - просторнее даже, чем на вашем старом факельщике. Двигатели - и квантовые, и термоядерные - в полтора раза меньше, при этом - эффективнее, надежнее, проще в эксплуатации. На борту нового "Рафаила" - три катера и один скоростной разведбот. Автоматические саркофаги на двадцать восемь членов экипажа плюс двадцать два морских пехотинца. - Защита? - спросил отец капитан де Сойя, сцепив руки за спиной. - Силовые поля десятого уровня. Новейшие секретные технологии. Электроника класса "омега". Генератор помех. Кроме того - стандартный набор гиперкинетических и лазерных средств. - Огневая мощь? - Де Сойя мог бы и сам оценить огневую мощь по апертурам на голограмме, но ему хотелось послушать, что скажет Марджет Ву. Вместо нее ответил Марусин, и в его голосе звучала такая гордость, будто он демонстрировал де Сойе своего новорожденного внука. - По всей длине корпуса - энергетические пушки, но питаются они не от термоядерного, а от квантового двигателя. Уничтожают все на расстоянии в половину астроединицы. Новые гиперкинетические ракеты Хоукинга - миниатюризированные! - в два раза легче и компактнее тех, которые были у вас на "Бальтазаре". Плазменные боеголовки. Нейродеструкторы... Отец капитан де Сойя постарался сохранить невозмутимость. Нейродеструкторы во Флоте Ордена были запрещены. Должно быть, Марусин заметил что-то в его взгляде. - Времена меняются, Федерико. Этот бой - последний. Бродяги плодятся в своих норах как кролики. Если мы не остановим их сейчас, через год-другой они захватят Пасем. Отец капитан де Сойя кивнул. - Могу я узнать, сэр, какая именно планета финансировала постройку нового "Рафаила"? Марусин усмехнулся и ткнул пальцем в голограмму. Корабль стал стремительно увеличиваться, словно наползая на де Сойю. Корпус раскололся как орех и открыл тактический центр, а изображение все увеличивалось и увеличивалось, пока отец капитан не смог разглядеть маленькую бронзовую табличку - "Корабль флота Его Святейшества "Рафаил", а ниже: "Построен на средства жителей планеты Небесные Врата во спасение всего человечества". - Чему вы улыбаетесь, отец капитан? - спросил адмирал Марусин. - Ну... сэр, это просто... да, дело в том, что я бывал на Небесных Вратах, сэр. Конечно, с тех пор прошло больше четырех лет, сэр, но тогда там проживало с десяток старателей да еще гарнизон на орбите. С тех пор как триста лет назад на планету напали Бродяги, сэр, там никто не селился. Я просто представить себе не могу, чтобы Небесные Врата финансировали такой корабль. Мне кажется, тут потребовался бы совокупный доход планеты типа Возрождение-Вектор... Марусин по-прежнему усмехался. - Абсолютно точно, отец капитан. Небесные Врата - это сущий ад: ядовитая атмосфера, кислотные дожди, серные трясины. Планета так и не оправилась после нападения Бродяг. Однако Его Святейшество полагает, что такие миры следует передавать под опеку частным лицам. На Небесных Вратах, по счастью, сохранились залежи тяжелых металлов. Поэтому мы продали планету. На этот раз де Сойя все-таки моргнул. - Продали? Всю? Марусин фыркнул. - Мы продали ее "Опус Деи", отец капитан, - пояснила адмирал Ву. Де Сойя ничего не сказал, но молчание не означало, что он все понял. - "Опус Деи" - религиозное объединение, - добавила Ву. - Ему... а, ну да... ему почти двенадцать сотен лет. Основано в 1920 году от Рождества Христова. За последние несколько лет стало не только могущественным союзником Святого Престола, но и достойным соперником Гильдии торговцев. - А, понятно. - Отец капитан де Сойя вполне мог представить себе, как религиозное объединение покупает целую планету, но чего он представить себе не мог - так это каким образом торговцы не придушили в зародыше столь серьезного соперника. Нет, так не бывает. Он повернулся к адмиралу Марусину: - Последний вопрос, сэр. Адмирал бросил взгляд на комлог и коротко кивнул. - Я не служил на Флоте четыре года, - тихо произнес де Сойя. - Все это время я не носил форму, не отслеживал новые технические достижения. Мир, где я совершал священническое служение, был так далек от всех текущих событий, что я с таким же успехом мог бы все эти четыре года провести в криогенной фуге. Разве можно доверить мне командование новым "архангелом", сэр? Марусин нахмурился. - Мы быстро введем вас в курс дела, отец капитан. Командование Флота знает, что делает. Вы отказываетесь от назначения? Мгновение отец капитан де Сойя медлил. - Никак нет, сэр, - наконец сказал он. - Я ценю доверие, оказанное мне вами и Священной Империей. И сделаю все, что в моих силах, адмирал. - Де Сойя прошел двойную школу послушания - как иезуит и как офицер флота Его Святейшества. - Не сомневаюсь, Федерико. Мы рады вашему возвращению. Если не возражаете, нам хотелось бы, чтобы вы оставались в ректории Легионеров на Пасеме - пока мы не будем готовы отправить вас на ваш корабль. "Проклятие! - подумал де Сойя. - Опять под арестом у проклятых Легионеров". - Конечно, сэр, - сказал он вслух. - Там уютно. Марусин снова посмотрел на комлог. Очевидно, аудиенция заканчивалась. - Какие-нибудь просьбы, отец капитан? Де Сойя снова помедлил. Он знал, что просить не следует - это не принято. И все равно сказал: - Да, сэр... Есть одна. На старом "Рафаиле" со мной служили трое солдат. Швейцарские гвардейцы, я забрал их с Гипериона... Стрелок Реттиг - да, он погиб, сэр... но сержант Грегориус и капрал Ки были со мной до конца, и я хотел узнать... Марусин кивнул: - Вы хотите, чтобы они были с вами на новом "Рафаиле". Вполне обоснованно. У меня был кок, которого я таскал за собой с корабля на корабль... Беднягу убили во второй битве в Угольном Мешке... Я ничего не знаю об этих людях... - Адмирал посмотрел на Марджет Ву. - По счастливой случайности, отец капитан, - проговорила та, - повторно изучая ваше дело, я посмотрела файлы. Сержант Грегориус проходит службу на Кольце Ламберта. Не сомневаюсь, что его перевод будет рассмотрен. Что касается капрала Ки... боюсь... Де Сойя почувствовал дурноту. Ки был с ним на Роще Богов - Грегориуса тогда пришлось после неудачного воскрешения оставить в саркофаге, - и в последний раз он видел неунывающего коротышку капрала после возвращения на Пасем, когда полицейские увели его в другую камеру. Де Сойя долго тряс ему на прощание руку и уверял, что они непременно еще встретятся... - Боюсь, что капрал Ки погиб два стандартных года назад, - договорила Ву. - Был убит во время нападения Бродяг на Клин Стрельца. Насколько я поняла, его наградили Серебряной звездой святого Михаила... посмертно, разумеется. Де Сойя скорбно кивнул. - Благодарю вас, - сказал он. Адмирал Марусин одарил де Сойю отеческой улыбкой государственного деятеля и протянул ему через стол руку. - Удачи, Федерико. Задайте Бродягам жару на своем "Рафаиле". Штаб-квартира Гильдии торговцев располагалась не на самом Пасеме, а в точке Лагранжа, в шестидесяти орбитальных градусах над планетой. Между миром Ватикана и гигантским полым Тором - углеродным бубликом 270 метров толщиной, около километра в высоту и 26 километров в диаметре - дрейфовала половина имперских орбитальных баз. Как-то раз Кендзо Исодзаки вычислил, что ракета, запущенная с Тора торговцев, будет уничтожена ровно через 12,06 наносекунды. Кабинет Исодзаки - светлая луковица на длинном угольно-черном стебле - возвышался на четыреста метров над внешним ободом Тора. Оболочку луковицы при желании можно было затемнить. Сегодня она была прозрачной, если не считать одну секцию, поляризованную, чтобы приглушить нестерпимый блеск желтого пасемского солнца. Из-за вращения Тора кабинет время от времени попадал в его тень, и тогда в бездонной черноте космоса зажигались звезды - словно кто-то отдергивал тяжелую штору, а за ней - тысячи ярких, немигающих свечей. "Или мириады костров во вражеском лагере", - подумал Исодзаки, когда в двадцатый раз за день наступила тьма. Сегодня, когда стены были абсолютно прозрачны, его овальный кабинет казался островком, затерянным в черной безграничности космоса. Сверкали звезды, серебрился вдали Млечный Путь. Но отнюдь не это привычное зрелище занимало сейчас мысли главы Гильдии торговцев: среди звезд мазками исполинской кисти были прочерчены выхлопы трех грузовиков. Исодзаки настолько наловчился определять до ним скорость и расстояние, что с ходу мог сказать, что это за корабли и когда они пришвартуются. "Молдахар" дозаправился от газового гиганта в созвездии Эпсилон Эридана, и его след был краснее обычного. Капитан "Эммы Констант", как всегда, спешила доставить на Тор свой груз - стратегически важные металлы с Пегаса-51, - а потому тормозила с превышением всех допустимых норм. Самый короткий хвост принадлежал "Элемозинерии Апостолика", только что вышедшей из состояния С-плюс после квантового прыжка. Исодзаки знал наперечет все три сотни выходных апертур в этом секторе и мгновенно определил, что она прилетела из системы Возрождения. Тем временем из пола возник прозрачный цилиндр лифта, и звезды осветили пассажира. Исодзаки знал, что цилиндр прозрачен только снаружи. Он набрал код, и дверца кабины отъехала в сторону. Из лифта вышла Анна Пелли Коньяни. По команде Исодзаки ИскИн бесшумно закрыл за ней дверь. Даже не взглянув на звездное небо, ближайшая помощница и протеже главы Гильдии подошла к столу. - Добрый день, Кендзо-сан. - Добрый день, Анна. - Он жестом указал на самое удобное кресло. Коньяни покачала головой и осталась стоять. Она никогда не садилась в кабинете Исодзаки. Исодзаки никогда не забывал предложить ей сесть. - Месса Конклава скоро закончится, - сказала Коньяни. Исодзаки кивнул. В то же мгновение ИскИн затемнил стены кабинета и включил трансляцию с Пасема. Собор Святого Петра этим утром переливался алым, пурпурным, черным, белым - восемьдесят три кардинала, прибывших на Конклав, подходили к причастию, возвращались на свои места, преклоняли колени, молились, вставали, пели. А позади толпы кандидатов на папский престол стояли сотни епископов и архиепископов, дьяконов и сотрудников курии, военачальников и гражданских администраторов, делегаты от доминиканцев, иезуитов, бенедиктинцев, салезианцев и единственный представитель немногих оставшихся францисканцев. И наконец, в самых дальних рядах стояли почетные гости - делегаты от Гильдии торговцев, от "Опус Деи", от Ватиканского банка и представители Понтификальной академии наук. Повсюду виднелись пестрые мундиры швейцарских гвардейцев и палатинской стражи, командир тайной Дворянской гвардии - бледный темноволосый мужчина в красном мундире - стоял поодаль. Исодзаки и Коньяни молча наблюдали пышное зрелище. Оба они были приглашены на мессу, но за последние несколько столетий у руководства Гильдии сложилась традиция почитать крупные церковные церемонии собственным отсутствием, посылая на них лишь своих официальных представителей. Оба они смотрели, как кардинал Куэзноль служит мессу, и оба видели в нем ту ничего не значащую марионетку, каковой он и являлся; все внимание Исодзаки и Анны Пелли Коньяни занимали кардинал Лурдзамийский, кардинал Мустафа и еще полдюжины сильных мира сего в первых рядах. Прозвучало заключительное благословение, месса закончилась, и кардиналы торжественной процессией направились в Сикстинскую капеллу. В присутствии капитана швейцарских гвардейцев и префекта Ватикана двери капеллы были заперты и опечатаны. На этом прямая трансляция завершилась. Далее следовали комментарии и рассуждения на фоне закрытых дверей. - Достаточно, - бросил Исодзаки. Изображение исчезло, стены вновь растворились, и солнечные лучи заполнили комнату, повисшую над черной бездной. Анна Пелли Коньяни едва заметно улыбнулась: - Голосование будет недолгим. Исодзаки вернулся к своему креслу. - Анна, как по-вашему, мы - правление Гильдии торговцев - обладаем реальной властью? На лице Коньяни отразилось недоумение. - Судя по моим дивидендам за последний финансовый год, Кендзо-сан, наша прибыль составила тридцать шесть миллиардов марок. Исодзаки сцепил пальцы в замок. - Мадам Коньяни, - сказал он, - не будете ли вы так любезны снять пиджак и блузку? Его протеже даже не моргнула. За все двадцать восемь стандартных лет их совместной работы - по сути, работы начальника и подчиненного - месье Исодзаки еще ни разу не дал повода заподозрить его в сексуальных домогательствах. Всего мгновение она колебалась, потом спокойно расстегнула пиджак, повесила его на кресло (то самое, в которое она никогда не садилась) и, стянув с себя блузку, аккуратно положила ее поверх пиджака. Исодзаки встал, обошел стол и остановился в шаге от нее. - У вас красивое белье. - Он снял с себя пиджак и расстегнул старомодную рубашку. Коньяни стянула комбинацию, обнажив маленькую, прекрасной формы грудь с розовыми сосками. Кендзо Исодзаки поднял руку, словно собираясь коснуться ее груди, - но не коснулся. Он приложил ладонь к собственному лиловому крестоформу. - Вот, - проговорил он, - вот где власть. - Отвернувшись, он начал одеваться. Коньяни, пожав плечами, последовала его примеру. Когда оба оделись, Исодзаки сел за стол и привычным жестом указал на кресло. К его молчаливому удивлению мадам Анна Пелли Коньяни села. - Из ваших слов следует, - начала Коньяни, - что успешность или же безуспешность нашей попытки стать доверенными людьми нового Папы - если вообще когда-нибудь будет новый Папа - не имеет никакого значения. Главный рычаг - воскрешение - все равно останется в руках Церкви. - Не совсем. - Исодзаки вновь сцепил пальцы. - Я утверждаю лишь, что тот, кто управляет крестоформом, управляет человеческой вселенной. - Церковь... - Коньяни осеклась. - Ну конечно, крестоформ - только составляющая в равновесии сил. Техно-Центр открыл Церкви тайну воскрешения. Они в союзе с Церковью уже двести восемьдесят лет... - У Техно-Центра свои цели, - тихо сказал Исодзаки. - Какие цели, Анна? Кабинет погрузился во тьму. За стенами вновь вспыхнули звезды. Коньяни задумчиво смотрела на Млечный Путь. - Кто знает? - ответила она наконец. - Закон Ома. - Очень хорошо, - улыбнулся Исодзаки. - Путь наименьшего сопротивления может ведь привести нас не к Церкви, а к Техно-Центру? - Но советник Альбедо не встречается ни с кем, кроме Папы и кардинала Лурдзамийского. - Или встречается, но мы этого не знаем, - поправил Исодзаки. - Так или иначе, Техно-Центр вмешивается в дела человечества. Коньяни кивнула. Она поняла недосказанное: сконструированные специалистами Гильдии Иск-Ины экстра-класса способны отыскать в инфосфере путь к Техно-Центру. Без малого триста лет главным девизом Церкви и Священной Империи было: "Не должно строить мыслящие машины, равные человеку или его превосходящие". ИскИны, используемые в Империи, были не "искусственными интеллектами", а "искусными инструментами", вроде тех, с которых все и началось почти тысячу лет назад: именно такой дебильный автомат стоял в кабинете Исодзаки, таким был и жизнерадостно-тупой компьютер на старом "Рафаиле" капитана де Сойи. Но последние десять лет в секретных лабораториях Гильдии торговцев проводились различные исследования, и результатом их стало воссоздание автономных ИскИнов, таких же, если не лучше тех, что были в эпоху Гегемонии. На карту было поставлено очень и очень многое, выигрыш означал абсолютную монополию во всех торговых операциях и нарушение издавна сложившегося равновесия между Флотом и Гильдией; проигрыш - отлучение, пытки в подвалах Инквизиции и неминуемую казнь. Анна Пелли Коньяни встала. - Боже мой, - проговорила она, - это явно будет последняя пробежка. Исодзаки кивнул и снова улыбнулся. - Анна, вам известно, откуда произошло это выражение? - "Пробежка"? Нет... кажется, из спорта? - Из древней агрессивной игры под названием "футбол". Коньяни знала: все, что говорит шеф, имеет отношение к делу. Рано или поздно он сам объяснит, чем важна эта информация. Она молча ждала. - У Церкви есть нечто, что хочет... в чем нуждается Техно-Центр, - сказал Исодзаки. - Укрощение крестоформа - их часть сделки. Церковь вынуждена отдать взамен нечто равноценное. "Равноценное бессмертию миллиардов человеческих существ?" - подумала Коньяни. - Я всегда полагала, - сказала она, - что, когда двести с лишним лет назад Ленар Хойт и кардинал Лурдзамийский вступили в контакте выжившими элементами Техно-Центра, Церковь предложила со своей стороны тайно восстановить статус Техно-Центра в человеческой вселенной. Исодзаки развел руками: - Зачем, Анна? Где выгода Центра? - Когда Центр был составной частью Гегемонии, он управлял Великой Сетью и мультилиниями и использовал нейроны человеческого мозга для создания Высшего Разума. - Ах да, - проговорил учитель. - Но нуль-порталов больше нет. Если они используют людей... как? И где? Анна Пелли Коньяни невольно приложила руку к груди. Исодзаки усмехнулся: - Раздражает, да? Как слово, которое вертится на кончике языка, но которое никак не вспомнить. Головоломка с утраченным фрагментом. Но этот утраченный фрагмент только что нашелся. Коньяни подняла бровь: - Девочка? - Вернулась в Священную Империю, - сказал глава Гильдии торговцев. - Наши агенты, приближенные к кардиналу Лурдзамийскому, подтвердили, что Центру это известно. Она вернулась после смерти Его Святейшества... Знают только госсекретарь. Великий Инквизитор и командование Флота. - Где она? Исодзаки покачал головой: - Если Техно-Центр это и знает, то не потрудился сообщить. Однако командование Флота вызвало того капитана - де Сойю... - Центр предсказал, что он должен участвовать в поимке девочки, - едва заметно улыбнулась Коньяни. - Ну и? - Исодзаки явно гордился своей ученицей. - Закон Ома. - Именно. Женщина снова невольно прикоснулась к груди. - Если мы первыми найдем девочку, мы получим рычаг... сможем вступить в переговоры с Центром. И еще [средства] - наши новые возможности... - Никто из руководства Гильдии не упоминал о секретном проекте вслух, даже в защищенных от прослушивания кабинетах. - Если у нас будет девочка и [средство], - продолжила Коньяни, - у нас появится рычаг, чтобы потеснить Церковь в сделке Техно-Центра с человечеством. - Если только мы выясним, что же дает Центру Церковь за контроль над крестоформами, - пробормотал Исодзаки. - И предложим то же самое... или нечто лучшее. Коньяни рассеянно кивнула. Она видела, как все это связано с ее деятельностью координатора "Опус Деи". "Любым путем", - внезапно поняла она. - Тем временем мы должны первыми найти девочку... Флот, конечно, задействует свои средства, о которых никогда не узнают в Ватикане. - Верно и обратное. - Исодзаки очень любил интеллектуальные игры. - И мы тоже должны последовать их примеру, - сказала Коньяни, направляясь к лифту. - Все средства... - Она улыбнулась учителю. - Решающая игра на троих с нулевой суммой, так, Кендзо-сан? - Именно, - кивнул Исодзаки. - Победителю достается все - власть, бессмертие, богатство, превосходящее всякое воображение. Проигравшему - полное разорение, истинная смерть и вечное рабство всех потомков. - Он поднял указательный палец. - Но игра - не на троих, Анна. На шестерых. Коньяни остановилась у самого лифта. - Я вижу только четверых... У Техно-Центра - свои причины первым отыскать девочку. Но... - Мы должны допустить, что ребенок преследует собственные цели в этой игре, верно? И есть еще кто-то - или что-то, - кто ввел ее пешкой в эту игру... итак, вот вам шестой игрок. - А может, это кто-то из пяти? - Коньяни улыбнулась. Она тоже любила азартные игры с высокими ставками. Исодзаки кивнул и повернулся в кресле - смотреть сквозь прозрачную стену очередной восход. Он не оглянулся, когда закрылась дверь и Анна Пелли Коньяни уплыла в кабинке из его кабинета. Над алтарем Сикстинской капеллы Иисус Христос - лик Его неумолим и безжалостен - делит людей на праведных и неправедных, на благословенных и проклятых. Третьего не дано. Кардинал Лурдзамийский, сидя в своем кресле под балдахином, разглядывал "Страшный Суд" Микеланджело. Христос на этой фреске всегда казался кардиналу устрашающим, властным и беспощадным - словом, идеальный наблюдатель за выборами первосвященника. В маленькой часовне едва уместились восемьдесят три высоких деревянных кресла под балдахинами с восьмьюдесятью тремя кардиналами. Оставшегося места как раз хватило для голограммы отсутствующих тридцати семи - если проецировать их по очереди. Это было первое утро "сидения" кардиналов в Ватиканском дворце. Кардинал Лурдзамийский чувствовал себя свежим и бодрым - этой ночью он спал на жесткой кровати в своем Ватиканском кабинете, на завтрак монахини принесли ему в покои Борджа простую еду и дешевое белое вино. После трапезы все кардиналы собрались в Сикстинской капелле - каждый в своем кресле, занавески раздвинуты. И вот час настал. Все кардиналы поднялись со своих мест. Рядом со столом декана коллегии кардиналов замерли голограммы тридцати семи отсутствующих. Из-за тесноты изображения были совсем маленькими - крохотные фигурки в кукольных домиках, парящие над полом, словно тени прошлого. Кардинал Лурдзамийский привычно улыбнулся: размеры изображений строго соответствовали рангу отсутствующих. Папу Юлия всегда переизбирали единогласно. Один из помощников декана поднял руку: возможно, Дух Святой и направляет собравшихся, но без координации не обойтись. Рука опустилась, и восемьдесят три присутствующих кардинала и тридцать семь голограмм разом заговорили. - Eligo! Отец Ленар Хойт! - закричал кардинал Лурдзамийский и оглянулся на кардинала Мустафу, выкрикивавшего те же слова из своей кабинки. Декан коллегии кардиналов и его помощники замерли в ожидании. Выкрики были громкими и отчетливыми, но - и это совершенно очевидно - единодушия не наблюдалось. Впервые за двести семьдесят лет. Кардинал Лурдзамийский не улыбался и не оглядывался по сторонам. Он и так знал, кто именно не стал выкрикивать имя Папы Юлия. Он знал, чем удалось подкупить этих мужчин и женщин. Он знал, чем они рискуют, и знал, что им почти наверняка придется расплачиваться. Кардинал Лурдзамийский знал все это потому, что именно он тайно дирижировал происходящим. После недолгого совещания тот кардинал, по сигналу которого началось голосование, произнес: - Будем считать голоса. Пока готовили и раздавали бюллетени, кардиналы возбужденно переговаривались между собой. На памяти большинства из них еще ни разу не случалось ничего подобного. Тем временем почти все голографические изображения разом исчезли. Остались лишь те, кто догадался заранее подготовить для выборов интерактивные чипы. Церемониймейстеры прошли вдоль старинных кресел, раздавая карточки. Помощники декана заглянули к каждому - убедиться, что у всех есть перо. Когда все было готово, декан снова поднял руку, открывая голосование. Кардинал Лурдзамийский взглянул на карточку. В левом верхнем углу были напечатаны слова: "Eligo in Summum Pontificem" [Избираю Верховным Понтификом (лат.).]. Чуть ниже оставалось место для одного имени. Симон Августино кардинал Лурдзамийский вписал: "Ленара Хойта", сложил карточку и демонстративно поднял руку. Вслед за ним все восемьдесят два кардинала, присутствовавших лично, и с полдюжины интерактивных голограмм проделали то же самое. Декан коллегии начал вызывать кардиналов по рангу. Кардинал Лурдзамийский первым встал с кресла и, преследуемый неотступным, пугающим взглядом Христа, направился к алтарю. У самого алтаря он осенил себя крестным знамением, опустился на колени и склонил голову в безмолвной молитве. Затем поднялся и громко произнес: - Призываю в свидетели Господа нашего, Иисуса Христа, который судит все мои помыслы, намерения и действия, в том, что я отдаю свой голос за человека, достойного быть Его наместником. Кардинал торжественно положил сложенную вдвое карточку на серебряное блюдо и, выждав несколько мгновений, опустил ее в ящик. Декан коллегии кивнул; кардинал Лурдзамийский снова преклонил колени перед алтарем и вернулся на место. Кардинал Мустафа, Великий Инквизитор, тоже прошествовал к алтарю - отдать свой голос... Голосование длилось больше часа. Один помощник декана высыпал карточки на стол. Второй пересчитал - восемьдесят девять, включая шесть интерактивных, - и аккуратно переложил в другой ящик. Начался подсчет голосов. Первый кардинал развернул карточку, переписал с нее имя и передал второму, тот, отметив карточку, протянул ее третьему и последнему - Куэзнолю. Куэзноль громко и отчетливо объявил имя и лишь затем сам расписался на бюллетене. Кардиналы тотчас записали имя на скрайберы. После Конклава скрайберы соберут и файлы уничтожат, чтобы не осталось никаких записей о ходе выборов. Итак, подсчет голосов продолжался. Кардинала Лурдзамийского - как и остальных присутствовавших - интересовало одно: смогут ли кардиналы-отступники реально ввести в игру новую фигуру. Огласив очередное имя, Куэзноль одну за другой нанизывал карточки на нить, протыкая иголкой слово "eligo". Когда были зачитаны все бюллетени, на обоих концах нити завязали узлы. Избранника пригласили в капеллу. Стоя у алтаря в простой черной сутане, он казался смиренным и несколько ошеломленным. Встав, декан коллегии кардиналов спросил: - Принимаешь ли ты свое каноническое избрание на Святой Престол? - Да, принимаю, - ответил священник. При этих словах перед ним поставили кресло с балдахином. Декан простер руки и возгласил: - Принимая твое каноническое избрание, все собравшиеся - перед лицом Бога Всемогущего - признают тебя епископом римской Церкви, Папой и главой коллегии епископов. И да поможет тебе Господь. - Аминь. - Кардинал Лурдзамийский потянул за шнур и опустил балдахин. Балдахины опустили все восемьдесят три присутствовавших и тридцать семь голографических образов. Лишь новый Папа не опустил балдахина. Священник - теперь Верховный Понтифик - сидел в своем кресле, откинувшись на подушки. - Какое имя ты избираешь для своего понтификата? - спросил декан. - Я избираю имя Урбан Шестнадцатый, - ответил священник. По капелле пронесся шепоток. Декан протянул руку, помог Папе подняться и вместе с помощниками вывел его из капеллы. Кардинал Мустафа сказал, повернувшись к кардиналу Лурдзамийскому: - Он, должно быть, имел в виду Урбана Второго. Урбан Пятнадцатый жил в двадцать седьмом веке - жалкий трус, способный только детективы читать да писать трогательные послания бывшей возлюбленной. - Урбан Второй, - задумчиво протянул кардинал Лурдзамийский. - Да, конечно. Через несколько минут декан и его помощники вернулись вместе со священником - теперь уже Папой, облаченным во все белое - белая сутана, белая шапочка, широкий белый пояс. Кардинал Лурдзамийский - как и все остальные - опустился на колени прямо на каменный пол, и новый понтифик дал свое первое благословение. Карточки сожгли, предварительно плеснув в огонь bianco, чтобы дым был по-настоящему белым. Кардиналы вышли из Сикстинской капеллы и направились древними коридорами в собор Святого Петра. Декан кардинальской коллегии объявил с балкона многотысячной толпе имя нового Папы.

x x x

Среди пятисот тысяч людей, собравшихся в то утро на площади Святого Петра, был отец капитан Федерико де Сойя. Его выпустили из ректория Легионеров Христа лишь несколько часов назад. Чуть ; позже, после полудня, ему надлежало явиться в космопорт Имперского Флота для отправки на корабль. Прогуливаясь по Ватикану, де Сойя внезапно оказался в толпе среди тысяч мужчин, женщин и детей, и толпа, как могучая река, вынесла его на площадь. Когда показались первые клубы белого дыма, собравшихся охватило ликование. И без того немыслимое скопление народа под балконом Святого Петра стало каким-то образом еще гуще под напором тысяч и тысяч, стекавшихся из-под колоннады и с ближайших улиц. Сотни швейцарских гвардейцев с трудом сдерживали этот могучий натиск. Декан кардинальской коллегии объявил об избрании нового Папы, Его Святейшества Урбана Шестнадцатого, и по площади прокатился вздох изумления. Де Сойя внезапно осознал, что стоит как в столбняке, открыв рот. Никто не сомневался, что новым Папой станет Юлий Пятнадцатый. Неужели?.. Нет, об этом даже думать нельзя. Новый понтифик вышел на балкон, и изумленные возгласы сменились приветственными - возгласы нарастали, становились все громче и громче и никак не желали стихать. Это был Папа Юлий - знакомое лицо, высокий лоб, печальные глаза... Отец Ленар Хойт, спаситель Церкви, вновь избран Папой. Его Святейшество поднял руку в привычном благословении и замер, ожидая тишины, но приветствия все не стихали, и рев эхом заполнил всю площадь. "Почему Урбан Шестнадцатый?" - задумался отец капитан де Сойя. Будучи священником, принадлежа к обществу Иисуса, он достаточно хорошо изучил историю Церкви и сейчас мгновенно перебрал в уме всех Пап по имени Урбан. Почти все они ничем не прославились за годы понтификата. Почему... - Проклятие! - воскликнул отец капитан де Сойя, но никто не расслышал его за многоголосым ревом толпы. - Проклятие! - повторил он. Крики еще не стихли, и новый понтифик даже не начал говорить и еще не объяснил свой странный выбор, но де Сойя уже знал. И от этого знания у него заболело сердце. Урбан Второй был Папой с 1088 по 1099 год от Рождества Христова. На соборе в Клермоне... кажется, в ноябре 1095 года... Урбан Второй провозгласил священную войну против мусульман на Ближнем Востоке, призвал к спасению Византии и к освобождению христианских святынь от мусульманского владычества. Его призыв привел к Первому крестовому походу... первой из многих кровопролитных кампаний. Толпа наконец успокоилась. Папа Урбан Шестнадцатый заговорил - знакомый, наполненный новой силой голос парил над головами полумиллиона собравшихся и через ретрансляторы разносился по самым дальним уголкам Священной Империи Пасема. Отец капитан де Сойя протискивался сквозь толпу, стремясь поскорее вырваться с тесной площади, запруженной народом, - его внезапно охватила клаустрофобия. Бесполезно. Толпа стояла стеной, в радостном возбуждении внимая каждому слову понтифика. Отец капитан де Сойя остановился и склонил голову. Когда в толпе завопили: "Deus le volt!" [Такова воля Господа! (лат.).], де Сойя заплакал. Крестовый поход. Слава. Окончательное решение проблемы Бродяг. Неисчислимые смерти. Невообразимые разрушения. Отец капитан де Сойя крепко зажмурился, но его по-прежнему преследовали видения: ослепительно яркие взрывы в бездонной черноте космоса, целые миры, охваченные огнем, океаны, превращающиеся в пар, и континенты, превращающиеся в кипящие потоки лавы; он видел горящие орбитальные леса, обугленные тела, парящие в невесомости, он видел хрупких, крылатых созданий, сгорающих в пламени и обращающихся во прах. Отец капитан де Сойя плакал, окруженный ликованием полумиллионной толпы.

4

Я по опыту знал - труднее всего уходить и прощаться ночью. Больше всего любят ночные операции в армии. Кажется, за время моей службы все важнейшие марш-броски в гиперионских силах самообороны начинались после полуночи. С тех пор предрассветная тьма у меня всегда ассоциируется с какой-то странной смесью возбуждения и страха, предвкушения и ужаса, и еще - с запахом опоздания. Энея сказала всем, что я должен уйти вечером, но ведь на сборы нужно время. Мы вылетели где-то в начале третьего и лишь перед самым рассветом достигли места назначения. А ведь если бы Энея не объявила заранее о моем уходе, можно было бы обойтись без всей этой суеты и спешки. За четыре года очень многие в Талиесинском братстве привыкли во всем следовать советам Энеи. Но только не я. Мне было тридцать два. Энее - шестнадцать. Это я должен был опекать и защищать ее и - если уж на то пошло - указывать ей, что делать и когда. И мне совсем не нравился такой поворот событий. Кроме того, я думал, что А.Беттик полетит с нами, но Энея сказала, что он должен остаться в лагере, и еще двадцать минут ушло на то, чтобы разыскать андроида и попрощаться с ним. - Мадемуазель Энея говорит, что мы обязательно встретимся, - сказал он. - Значит, месье Эндимион, так оно и будет. - Рауль, - в пятисотый раз поправил я его. - Зови меня Рауль. - Хорошо. - А.Беттик едва заметно улыбнулся: не будет он меня слушаться. - Иди ты в задницу! - Я пожал ему руку. Мне очень хотелось обнять старого друга, но я знал, что это лишь смутит его. Не могу утверждать, что андроиды в буквальном смысле слова запрограммированы на роль холодного чопорного слуги - в конце концов, они не роботы, а живые, органические существа, - но по сути своей они все равно безнадежно официозны. Уж этот-то по крайней мере точно. Ну вот, а потом мы отправились в путь - вывели катер из ангара в ночную пустыню и тихо-тихо - как только можно было - взлетели. Мне не удалось попрощаться со всеми - время было позднее и многие легли спать. Но я тешил себя надеждой, что еще встречу кого-нибудь из старых друзей на своем пути. Впрочем, на самом-то деле надежды было мало. Катер мог бы долететь до цели и на автопилоте - Энея ввела в компьютер все координаты, - но я включил ручное управление, чтобы хоть чем-то занять себя и отвлечься. Нам предстояло преодолеть около полутора тысяч километров. Мы бы запросто покрыли это расстояние за десять минут, если бы не необходимость экономить энергию, а так пришлось максимально раздвинуть крылья и лететь на субзвуковой скорости в десяти километрах над поверхностью. Мы приказали бортовому компьютеру помалкивать и откинулись в креслах, наблюдая, как проносится внизу ночной материк. - Детка, куда мы так торопимся? - спросил я. Энея задумчиво повела рукой - я знал этот жест уже пять лет. - Главное - начать. - Сейчас ее голос звучал совсем тихо, почти безжизненно, в нем не осталось и следа той бодрости и энергии, которая всех в Талиесинском братстве заставляла следовать ее воле. Возможно, я был единственным, кто это почувствовал, только мне в ее голосе послышались слезы. - Ну конечно... Взять и выгнать меня глухой ночью... Энея покачала головой и отвернулась к черному ветровому стеклу. И я понял, что она действительно плачет. Когда она повернулась, в мокрых глазах отразились на миг красные огоньки приборов. - Если ты не отправишься сегодня, я не выдержу и попрошу тебя не уходить. А если ты не уйдешь, я снова не выдержу и останусь на Земле... и никогда не вернусь. В эту секунду мне безумно захотелось взять ее за руку, но вместо этого я только крепче сжал штурвал. - Эй, мы же можем вернуться вместе. Я вообще не вижу смысла уходить порознь. - Смысл есть, - прошептала Энея так тихо, что мне пришлось склониться к ней - иначе бы я не расслышал. - За кораблем мог бы съездить А.Беттик. А мы с тобой останемся на Земле до тех пор, пока не поймем, что готовы вернуться... Энея покачала головой: - Я [никогда] не буду готова вернуться, Рауль. Мне просто до смерти страшно! Перед глазами у меня пронеслась вся наша лихая скачка по планетам - погони, перестрелки, факельщики, истребители, морские пехотинцы, швейцарские гвардейцы и та тварь, что чуть не прикончила нас на Роще Богов, - и я сказал: - И мне страшно, детка. Может, нам лучше остаться? Здесь они не смогут добраться до нас. Энея посмотрела на меня, и я узнал это выражение: нет, не упрямство, просто уверенность в том, что решение принято и говорить больше не о чем. - Ладно. Но ты не ответила, почему А.Беттик не может сесть в этот каяк, проплыть по реке Тетис и привести корабль? И почему мне нельзя телепортироваться вместе с тобой? - Я ответила. Ты просто не слушал. - Энея поежилась. - Рауль, если ты уйдешь и мы договоримся встретиться в определенное время в определенном месте в пространстве Ордена, мне придется телепортироваться отсюда и сделать то, что я сделать должна. А то, что я должна сделать сейчас, я должна сделать одна. - Энея... - Что? - Ты хоть сама догадываешься, что это полный бред? Девочка не ответила. Под нами, чуть левее, промелькнули костры какого-то лагеря. Я поглядел на них и прибавил: - Не знаешь, что за эксперимент проводят там твои инопланетные друзья? - Не знаю. И они не инопланетные друзья. - Не инопланетные? Или не друзья? - Ни то и ни другое. - Пожалуй, она впервые дала столь четкое определение тому богоподобному разуму, что похитил Старую Землю - и нас вместе с ней. - Расскажи что-нибудь об этих не-инопланетных не-друзьях, - попросил я. - В конце концов, все может случится... Не факт, что я доберусь до назначенного места встречи. А знаешь, мне бы хотелось узнать их тайну, пока я еще не ушел. Не успел я закончить фразу, как тут же пожалел о своих словах. Энея вздрогнула как от удара. - Прости, детка. - На этот раз я все-таки взял ее за руку. - Прости, я не хотел. Просто я очень зол. Энея кивнула, и я снова увидел слезы на ее глазах. Мысленно отвесив себе подзатыльник, я сказал: - В Талиесине все были уверены, что эти инопланетяне - великодушные, богоподобные создания. Люди говорят: "Львы, и тигры, и медведи", а думают "Иисус, и Яхве, и И.П." - ну тот, из старого фильма, который нам показывал мистер Райт. И все были уверены - когда братству придет конец, они явятся и отведут нас домой, к маме. Никакой опасности. Никакого переполоха. Никакого психоза. Энея улыбнулась сквозь слезы. - Люди ждут явления Иисуса, и Яхве, и И.П., которые придут спасать их задницы, уже давно, задолго до того, как, научившись прикрывать вышеозначенные задницы медвежьими шкурами, вылезли из пещер. Придется им подождать еще немного. Это наше дело... наша битва... и мы сами должны заботиться о себе. - Чья "наша"? Ты, я и А.Беттик против восьмисот миллиардов возрожденных христиан? - горестно спросил я. Энея снова грациозно махнула рукой. - Ага, - сказала она. - Пока - так. Там, где мы приземлились, мало того что было темно, так еще и лил дождь - холодный, противный осенний дождь. Миссисипи - большая река, одна из самых больших на Старой Земле; катер долго кружил над водой, пока наконец не приземлился в маленьком городе на западном берегу. Я следил за посадкой по монитору - в залитом дождем иллюминаторе царила непроглядная тьма. Мы пролетели над холмом, покрытым голыми деревьями, потом - над узким асфальтированным мостом и приземлились метрах в пятидесяти от берега, на мощенной камнем площади. Городок лежал в распадке между лесистыми холмами, и я разглядел на мониторе маленькие деревянные домики, кирпичные пакгаузы и несколько высоких зданий у самой реки - должно быть, силосные башни. Словом, самая обычная архитектура девятнадцатого, двадцатого и двадцать первого столетий, характерная для этой части Старой Земли: то ли этот город почему-то миновали землетрясения и пожары Эпохи Бед, то ли львы, и тигры, и медведи восстановили его - не знаю. Узкие улочки были совершенно пусты, и инфракрасный датчик не обнаружил поблизости ни живых существ, ни работающих двигателей - но опять-таки было ведь всего полпятого утра, дикий холод и дождь. Кто, будучи в здравом уме и твердой памяти, выйдет из дома до рассвета в такую погоду? Мы накинули пончо, я подхватил свой рюкзачок и попрощался с катером: - Пока, Корабль. Веди себя прилично. Мы спустились по трапу в дождливую ночь. Энея помогла мне вытащить из багажника каяк, и мы двинулись вниз, к реке, по мощенной камнем улочке. В прошлый раз у меня были очки ночного видения, какое-никакое оружие и крепкий плот со всякими приспособлениями. А сейчас - только лазерный фонарик, единственное, что напоминало о нашем путешествии на Землю (поставленный на минимум, луч освещал скользкую от дождя брусчатку метра на два перед нами), охотничий нож навахо в рюкзаке, несколько сандвичей и пакет с сухофруктами. Я был вполне готов выступить против Ордена. - Что это за город? - спросил я. - Ганнибал, - ответила Энея, пытаясь удержать скользкий каяк. Пришлось мне взять фонарик в зубы и подхватить проклятую лодчонку второй рукой. И лишь когда мы добрели до берега и я, опустив каяк на землю, снова взял фонарь в руку, я наконец сказал: - А, Сент-Питерсберг. Недаром я столько часов провел в талиесинской библиотеке за чтением древних печатных книг. Энея задумчиво кивнула. - Это безумие. - Я повел лучом фонаря вдоль пустынной улицы, по кирпичной стене пакгауза, вниз, к темной реке. Течение было ужасающе быстрым. Только безумец мог рискнуть отправиться в плавание. - Да, - согласилась Энея. - Безумие. Холодные струи дождя стекали с ее капюшона. Я обошел каяк и взял ее за руку. - Ты видишь будущее. Когда мы должны встретиться снова? Она стояла, опустив голову, и я не видел ее лица. В руке, которую я отчаянно сжимал сквозь полу пончо, жизни было не больше, чем в засохшей ветке. Она что-то проговорила, но так тихо, что я ничего не расслышал сквозь шум дождя и рев воды. - Что? - переспросил я. - Я [не вижу] будущее. Я помню отдельные его фрагменты. - Какая разница? Энея вздохнула и подошла поближе. Было холодно, и наше дыхание, превращаясь в пар, в самом буквальном смысле слова смешивалось в воздухе. От тревожного ожидания отчаянно забилось сердце. - Разница в том, - объяснила она, - что видение - однозначно, воспоминание... ну, это совсем другое. Я покачал головой. Дождь, стекая с капюшона, заливал мне глаза. - Не понимаю. - Помнишь день рождения Бете Кимбол? Когда Джев играл на рояле, а Кикки упился до бесчувствия? - Ну? - Меня уже раздражала эта дискуссия - посреди ночи, посреди дождя, посреди нашей разлуки. - Когда это было? - Что? - Когда это было? - повторила она. Позади нас воды Миссисипи вырывались из мрака, чтобы в следующее мгновение вновь исчезнуть, умчаться во мрак со скоростью монорельсового поезда. - В апреле. Нет, в начале мая. Точно не помню. Энея кивнула. - А как был одет в тот вечер мистер Райт? У меня еще ни разу не возникало такого желания наорать на Энею или отшлепать ее. Ни разу - до этой минуты. - Откуда мне знать? Зачем вспоминать? - А ты попробуй. Я тяжело вздохнул и устремил взгляд на темные холмы в черноте ночи. - Вот дерьмо, ну не помню я... в сером шерстяном костюме? Да, точно, помню, он стоял у рояля, и на нем был серый шерстяной костюм. Ну тот, с большими пуговицами. Энея снова кивнула. - День рождения Бете мы отмечали в середине марта, - проговорила она сквозь завесу дождя. - А мистер Райт не пришел, потому что простудился. - Ну и? - Я уже знал, к чему она ведет. - Ну и я помню отдельные фрагменты будущего, - повторила она, и в ее голосе послышались слезы. - Я боюсь полагаться на эти воспоминания. Если я скажу, когда мы должны встретиться снова, это может оказаться как серый костюм мистера Райта. Одну долгую минуту я молчал. Капли дождя колотили по воде, словно крохотные кулачки по крышке гроба. Наконец я кивнул: - Угу. Энея подошла совсем близко и обвила меня руками. Зашуршали, соприкоснувшись, наши пончо. Я почувствовал, как пробежала дрожь у нее по спине. Она отступила на шаг: - Дай мне, пожалуйста, фонарик. Я молча протянул ей фонарь. Энея откинула нейлоновый фартук на крохотном кокпите каяка и осветила вделанную в фибропластовый корпус деревянную панель. На панели была единственная красная кнопка. - Видишь? - Ага. - Не трогай ее, что бы ни случилось. Скажу честно, это меня здорово рассмешило. Среди книг, которые я прочел в библиотеке Талиесина, были абсурдистские пьесы, типа "В ожидании Годо". У меня возникло ощущение, что нас здесь затопило потоком сюра и абсурда. - Я серьезно, - сказала Энея. - Зачем нужна кнопка, если ее нельзя трогать? - поинтересовался я, вытирая мокрое от дождя лицо. Энея покачала головой: - Не трогай ее до тех пор, пока у тебя не останется иного выхода. - А как я узнаю, детка, что иного выхода не осталось? - Узнаешь. - Она еще раз обняла меня. - Давай-ка лучше спустим лодку на воду. Я наклонился, чтобы поцеловать ее в лоб. За последние несколько лет я делал это десятки раз - провожая ее в "отлучки", встречая, просто чтобы понять, какая у нее температура, когда она болела. Но сейчас, когда я наклонился, Энея подняла голову, и я в первый раз, сам того не ожидая, поцеловал ее в губы. Кажется, я говорил уже, что во взгляде Энеи было куда больше силы, чем в прикосновении любого другого человека... что ее прикосновение было подобно электрическому разряду. А этот поцелуй... он был сильнее ее, взгляда и прикосновения. В ту ночь, в Ганнибале, на западном берегу реки Миссисипи, на планете, которая когда-то звалась просто Земля, затерянной где-то в Малом Магеллановом Облаке, в темную дождливую ночь мне было тридцать два года, и за все тридцать два года я еще ни разу не испытал такого потрясения, каким стал этот первый поцелуй. Я отпрянул. В луче фонаря я увидел, как блестят ее темные глаза... В них светилось озорство и еще, возможно, облегчение, словно закончилось долгое ожидание, и еще что-то... - До свидания, Рауль! - Она приподняла корму каяка. Совершенно ошалевший, я толкнул лодку в темную воду и, подтянувшись на руках, нырнул в кокпит. А.Беттик рассчитал все идеально: лодка была как раз по мне, как хороший костюм. Я устроился так, чтобы при гребле не задеть случаем красную кнопку. Энея толкнула каяк, и он закачался на воде. Она протянула мне весло, потом - рюкзак, потом - фонарь. Я направил луч на разделившую нас темную воду. - Где портал? - Собственный голос показался мне вдруг чужим и далеким. Все мои мысли, все чувства до сих пор были заняты ее поцелуем. Мне тридцать два года. Этому ребенку едва исполнилось шестнадцать. Мой долг - охранять и защищать ее до тех пор, пока в один прекрасный день мы не вернемся на Гиперион, к старому поэту. Нет, это просто безумие. - Ты его непременно увидишь, - сказала Энея. - Вскоре после рассвета. Значит, плыть придется не один час. Настоящий театр абсурда. - А что я должен делать после того, как найду корабль? Где мы встречаемся? - На планете Тянь-Шань. Это значит "Небесные горы". Корабль должен знать, как найти ее. - Это в пространстве Ордена? - На самой границе, - ответила Энея. - Когда-то она была на Окраине Гегемонии. Орден включил Тянь-Шань в свой протекторат и обещал прислать миссионеров, но покорить планету ему пока не удалось. - Тянь-Шань, - повторил я. - Ладно. Как я тебя там найду? Планеты - они большие. Ее темные глаза блестели в свете фонарика - то ли от дождя, то ли от слез, а может, от того и другого вместе. - Ищи гору под названием Хэн-Шань... Священную Гору Севера. Рядом с ней - Цыань-кун-Су - Храм-Парящий-в-Воздухе. Я буду там. Я рубанул воздух кулаком. - Класс! Значит, мне всего-то и нужно будет заглянуть в местные казармы Ордена, спросить, где тут Храм-Парящий-в-Воздухе, а ты будешь парить там, поджидая меня. - На Тянь-Шане всего несколько тысяч гор, - произнесла она ровным, печальным голосом. - И всего несколько городов. Корабль сам найдет Хэн-Шань и Цыань-кун-Су с орбиты. Приземлиться тебе там не удастся, но ты сможешь сойти с Корабля. - Почему мне не удастся там приземлиться? - спросил я, раздраженный всеми этими головоломками в головоломках. - Увидишь, Рауль. - В ее голосе были слезы. - Пожалуйста, уплывай. Течение пыталось увлечь лодку на середину реки, но я отчаянно выгребал вдоль берега. Энея шла вдоль кромки воды, на шаг позади меня. Небо на востоке как будто слегка посветлело. - Ты уверена, что мы встретимся? - прокричал я сквозь стену дождя. - Я ни в чем не уверена, Рауль. - Даже в том, что мы оба переживем все это? - Я не знал, что значит "это". И даже не знал, что значит "переживем". - А в этом - особенно, - сказала девочка, и я увидел знакомую улыбку, полную озорства, предчувствия, печали и какой-то удивительной мудрости. Течение уносило меня прочь. - Сколько времени уйдет на поиски Корабля? - Думаю, всего несколько дней, - прокричала она. Нас разделяло уже несколько метров, а течение несло меня на стремнину. - А когда я найду Корабль... сколько лететь до Тянь-Шаня? Энея что-то прокричала в ответ, но ее голос затерялся в плеске волн о борта моей маленькой лодки. - Что?! - завопил я. - Не слышу! - Я люблю тебя! - И ее голос отчетливо и звонко прокатился над темной водой. Течение подхватило лодку и понесло. Я не мог говорить. Руки не слушались. - Энея! Я направил луч света на берег, в темноте промелькнуло ее пончо, а потом луч выхватил бледный овал лица, полускрытый капюшоном. - Энея! Она что-то крикнула, помахала рукой. Я помахал в ответ. Течение становилось все сильнее. Я отчаянно заработал веслом, чтобы не врезаться в дерево, зацепившееся корнями за песчаную отмель, а потом меня вынесло на стремнину и помчало на юг. Я оглянулся, но Энею уже скрыли от меня последние дома Ганнибала. Через минуту я услышал гул двигателей, быстро глянул на небо - надо мной пронеслась какая-то тень. Может быть - тень ее катера. А может - дождевая туча. Река уносила меня на юг.

5

Отец капитан де Сойя покинул систему Пасема на звездолете "Рагуил" - крейсере класса "архангел", точной копии корабля, на который он был назначен командиром. Чудовищное ускорение квантового двигателя, известного в Священной Империи как двигатель Гидеона, убило де Сойю мгновенно. Воскрес он не за три, а за два дня - риск был велик, но распоряжения командования не предусматривали задержек, - и очнулся на стратегической космической станции "Омикрон2-Эпсилон3" на орбите мертвой, каменистой планеты, вращавшейся во мраке космоса на бывшей Окраине, между Эпсилоном Эридана и Эпсилоном Индейца, в дюжине световых лет от того места, где когда-то была Старая Земля. Де Сойе дали сутки на сборы, после чего он был доставлен на пересадочный пункт, в сотне тысяч километров от военной базы. Девушка-мичман, пилотировавшая катер, отклонилась от стандартной траектории, чтобы капитан мог как следует разглядеть свой новый корабль, и де Сойю полностью захватило открывшееся ему зрелище. "Рафаил", вне всяких сомнений, был чудом современной техники, не воссоздание - как все имперские корабли, которые прежде видел де Сойя, - и не развитие технических достижений Гегемонии. Судя по внешнему дизайну, корабль был создан для работы в полном вакууме, но, несмотря на сложность конструкции, оставалось четкое ощущение смертоносной стремительности. Корпус состоял из сочетания морфосплавов и островков энергетического поля и мог мгновенно менять форму - всего несколько лет назад такое казалось немыслимым. Пока катер медленно летел по баллистической дуге мимо "Рафаила", де Сойя наблюдал, как длинный корабль из серебристо-хромового становится матово-черным, практически исчезая из поля зрения. Гладкий фюзеляж поглотил все орудийные рубки и жилые каюты, оставив лишь орудийные блистеры и зонды силовых полей. Либо звездолет готовился к квантовому прыжку, либо офицеры на борту прекрасно знали, что в катере летит их новый капитан, и устроили небольшое шоу. Де Сойя знал: и первое, и второе предположение в равной степени соответствуют истине. Перед тем как крейсер сделался абсолютно черным, де Сойя успел заметить сферы термоядерных двигателей, висевшие гроздьями жемчужин вдоль центральной оси; на "Бальтазаре", факельщике, которым когда-то командовал де Сойя, двигатели были все собраны вместе. Еще он заметил, насколько меньше двигатели Гидеона тех, что были на старом "Рафаиле". И последнее, что он успел заметить, - мерцание огней в исчезающих полупрозрачных кубриках и абсолютно прозрачный купол капитанского мостика. Из инструкций, полученных перед вылетом в штабе Флота, де Сойя знал: в боевых условиях все прозрачные участки покрываются толстым слоем брони, но он всегда ценил возможность полюбоваться сквозь невидимые стены бездонным космосом. - Приближаемся к "Уриилу", сэр, - сообщила девушка-пилот. Де Сойя кивнул. Издалека "Уриил" казался близнецом нового "Рафаила", но, когда катер подлетел ближе, стали заметны дополнительные омега-генераторы, добавочные антенны и купол конференц-зала - все, что положено флагманскому кораблю. - Приготовьтесь, сэр, швартуемся. Де Сойя снова кивнул и опустился в антиперегрузочное кресло второго пилота. Стыковка прошла настолько гладко, что он практически не почувствовал толчка. Де Сойе очень хотелось похвалить молодого пилота, но привычки бывалого командира взяли верх. - В следующий раз, - сказал он, - приближаясь к кораблю, не тяните с торможением до последней секунды. На флагмане не одобряют показательных выступлений. Улыбка сошла с ее лица. Де Сойя положил руку ей на плечо. - А в остальном - хорошая работа. Я бы взял вас пилотом к себе на корабль. У девушки засверкали глаза. - Спасибо, сэр. Об этом можно только мечтать. Эта работа на станции... - Она осеклась, сообразив, что сказала слишком много. - Знаю. - Де Сойя направился к шлюзу. - Знаю. Но сейчас - радуйтесь, что вы не участник крестового похода. Шлюз распахнулся, и почетный караул проводил отца капитана де Сойю на борт "Уриила", названного - если де Сойя не ошибался - именем ветхозаветного предводителя небесного воинства. В девяноста световых годах от "Уриила" и всего лишь в трех световых годах от Пасема на гигантской скорости вышел из подпространства старый "Рафаил". При таком ускорении выдавливается костный мозг из человеческих костей, разрушаются клетки человеческого организма, размазываются нейроны человеческого мозга. Радаманта Немез и ее клоны не испытывали приятных ощущений, но ни один из них не вскрикнул и даже не поморщился. - Что это за место? - спросила Немез, разглядывая бурую планету, которая заполняла экран. "Рафаил" тормозил при 230 g. Немез не села в амортизационное кресло - она повисла на поручне с небрежностью кондуктора, пробирающегося по переполненному автобусу. - Свобода, - ответил ее близнец. Немез кивнула. Больше никто ничего не говорил, пока "архангел" не вышел на орбиту и от него не отделился катер, с визгом устремившийся в разреженную атмосферу. - Он будет здесь? - спросила Немез. От ее висков тянулись к пульту управления оптоволоконные нити. - О да, - ответила ее двойняшка. На Свободе жила горстка людей, но после Падения всем пришлось укрыться в силовых куполах в сумеречной зоне, и у них не было техники, способной отследить "архангел" или планетарный катер. В этой системе не было ни одной имперской базы. Между тем на солнечной стороне этого скалистого мира даже свинец кипел, как вода; а на теневой стороне разреженный воздух был близок к точке замерзания. Однако в недрах этой непригодной для жилья планеты на восемьсот с лишним тысяч километров протянулись туннели, каждый - квадратного сечения со стороной тридцать метров. Свобода была одним из девяти миров-Лабиринтов, открытых еще на заре Хиджры и исследованных в эпоху Гегемонии. К этим девяти мирам принадлежал и Гиперион. И ни один человек не знал тайну создателей этих Лабиринтов. Катер миновал завесу аммиачного ливня на теневой стороне, завис на мгновение перед отвесной стеной льда, которую можно было различить только с помощью сверхчувствительных датчиков, сложил крылья и устремился к квадратному отверстию Лабиринта. После первого поворота туннель на многие километры протянулся прямо как стрела. Под ним радар показывал паутину других переходов. Катер пролетел три километра и на первом же перекрестке свернул влево, еще пять километров на юг, полкилометра вниз - и Немез посадила катер. Инфракрасный датчик уловил тепло только от остывающей лавы. Немез увеличила чувствительность прибора. Пустота. Нахмурившись, она включила бортовые прожекторы. Идеально прямой коридор уходил в бесконечность, теряясь во мраке, вдоль стен - ряды каменных плит, и на каждой плите - обнаженное человеческое тело. Немез бросила взгляд на экран радара: под ними - такие же прямые туннели, каменные плиты, обнаженные тела. - Выходим, - сказал мужской клон Радаманты - тот, что вытащил ее из озера лавы на Роще Богов. Немез не стала возиться со шлюзом. Воздух с ужасающим ревом вырвался из катера. В подземелье сохранились остатки атмосферы - очень разреженной, хуже, чем на Марсе, - но для Немез этого было достаточно. Ее датчики показали температуру: минус 162 градуса по Цельсию. У стены, освещенный бортовыми прожекторами, стоял человек. - Добрый вечер, - сказал советник Альбедо - высокий мужчина в безупречном сером костюме, сшитом по последней пасемской моде. Он общался напрямую, на частоте 75 мегагерц. Губы Альбедо не шевелились, улыбка обнажала ровные белые зубы. Немез молча ждала. Она знала: ни выговора, ни наказания больше не будет. Три Сектора готовили ей новое задание. - Девочка, Энея, вернулась в Священную Империю, - сказал Альбедо. - Куда именно? - спросила двойняшка Немез. В ее ровном голосе чувствовалось нетерпение. Советник Альбедо развел руками. - Портал... - начала Немез. - На этот раз ничего нам не сообщил. - Советник по-прежнему улыбался. Немез нахмурилась. За все века существования Великой Сети Три Сектора Техно-Центра так и не научились пользоваться порталами, не оставляя следа. - Кое-Что-Еще... - проговорила она. - Разумеется. - Альбедо резко махнул рукой, прекращая бессмысленные разговоры. - Но нам по-прежнему никто не мешает регистрировать сам факт связи. И мы уверены, что девочка - среди тех, кто возвращается через порталы Сети со Старой Земли. - Есть и другие? - спросил мужской клон Немез. Альбедо кивнул. - Сначала было немного. Теперь - больше. По последним данным - не менее пятидесяти случаев. Немез скрестила руки на груди. - Вы полагаете, что Кое-Что-Еще завершает эксперимент со Старой Землей? - Нет. - Альбедо подошел к ближайшей плите и посмотрел на обнаженное человеческое тело - молодая женщина, лет восемнадцать, не больше. Рыжеволосая, на бледной коже и на веках - слой инея. - Нет, - повторил он. - Секторы сходятся на том, что возвращается только группа Энеи. - Как нам ее найти? - задумчиво спросила двойняшка Немез. - Мы могли бы прыгнуть на каждый из миров, где есть порталы, и лично опросить каждый. Альбедо кивнул. - Кое-Что-Еще способно скрыть местонахождение конечного портала. Однако Центр почти уверен, что закрыть доступ к матрицам памяти оно не в состоянии. "Почти уверен", - повторила про себя Немез. Непривычная формулировка для Техно-Центра. - Мы хотим, чтобы вы... - начал Альбедо, указывая пальцем на двойняшку Немез. - Ортодоксы не дали вам имен, так? - Нет, - ответила та. На ее бледный лоб падали мягкие темные пряди. На тонких губах не было даже тени улыбки. Альбедо хмыкнул. - Радаманте Немез имя было нужно, чтобы войти в команду "Рафаила". Думаю, имена понадобятся и остальным. Хотя бы для моего удобства. - Альбедо указал на женщину: - Скилла. - Затем повернулся к мужчинам: - Гиес. Бриарей. Все трое никак не отреагировали на это крещение. - Вас это забавляет, советник? - спросила Немез. - Да, - ответил Альбедо. Воздух, вырывавшийся из катера, конденсировался вокруг них зловещим туманом. Тот, кого отныне звали Бриарей, сказал: - Мы возьмем этот "архангел" и обследуем все миры старой Сети. Мне кажется, начать следует с планет реки Тетис. - Да, - согласился Альбедо. Скилла постучала ногтем по замерзшей ткани комбинезона. - С четырьмя кораблями поиск пойдет в четыре раза быстрее. - Естественно, - кивнул Альбедо. - Мы отказались от этого по нескольким причинам - в первую очередь из-за того, что у Флота не так уж много свободных "архангелов", которые можно было бы одолжить. Немез подняла бровь. - Разве Техно-Центр когда-нибудь просил Империю об одолжении? - Нам нужны их деньги, заводы и человеческие ресурсы для постройки кораблей, - очень спокойно ответил Альбедо. - Вторая - и главная - причина в том, что мы не хотим разъединять вас на случай, если придется встретиться с кем-то - или с чем-то, - с кем - или с чем - вы в одиночку не справитесь. Немез по-прежнему стояла, подняв бровь. В словах советника она услышала намек на ее провал на Роще Богов. - С чем во всей Священной Империи мы можем не справиться, советник? - спросил Гиес. И вновь человек в сером костюме развел руками. Клубы тумана за его спиной разошлись, открыв бледные тела на каменных плитах. - Со Шрайком. Немез фыркнула: - Я побила его голыми руками. Альбедо, все так же улыбаясь, покачал головой. - Нет, - сказал он. - Ты воспользовалась нашим гиперэнтропийным устройством, чтобы отправить его на пять минут в будущее. А это не то же самое, что побить его голыми руками. - Шрайк больше не подчиняется Высшему Разуму? - спросил Бриарей. Альбедо в последний раз развел руками. - Боги грядущего больше не общаются с нами, мой дорогостоящий приятель. Они воюют друг с другом, и эхо их сражений разносится во времени. Если дело нашего бога должно быть выполнено в наше время, мы должны выполнить его сами. - Советник обвел взглядом четверых киборгов. - Инструкции понятны? - Найти девчонку, - сказала Скилла. - И? - спросил советник. - Убить ее, - ответил Гиес. - Без колебаний. - А если вмешаются ее ученики? - Улыбка Альбедо стала еще шире, а голос звучал пародией на школьного учителя. - Убить их, - отозвался Бриарей. - А если появится Шрайк? - Улыбка внезапно пропала. - Уничтожить, - сказала Немез. Альбедо кивнул. - Еще вопросы есть? - Сколько здесь человек? - показала Скилла на плиты с телами. Советник Альбедо потер подбородок. - Несколько десятков миллионов на этой планете, в этой секции Лабиринта. Но здесь много секций. - Он снова улыбнулся. - И еще восемь миров-Лабиринтов. Медленно повернув голову, Немез посмотрела сквозь туман на уходящие в бесконечность ряды плит. Датчики показывали, что температура тел равнялась температуре воздуха. - Это работа Ордена, - заключила она. Альбедо хмыкнул: - Разумеется. Зачем Трем Секторам Сознания или грядущему Высшему Разуму складировать человеческие тела? - Он подошел к телу рыжеволосой женщины и постучал по застывшей груди. Воздух в туннеле был слишком разреженным, чтобы в нем разносился звук, но Немез почудилось, будто она слышит скрежет ногтя по холодному мрамору. - Еще вопросы? - справился Альбедо. - У меня важная встреча. Ни слова не говоря, четверо киборгов повернулись и вошли в катер. В тактическом центре "Уриила" собрались двадцать офицеров Флота: капитаны кораблей эскадры и все первые помощники. Среди помощников был и командор Хоган Жабер по прозвищу "Жаба". Тридцати шести стандартных лет, возрожденный христианин с Малого Возрождения, отпрыск некогда могущественного рода, чьи владения покрывали два с половиной миллиона гектаров - и чей нынешний долг составлял почти пять марок на гектар, Жабер посвятил свою жизнь служению Церкви и отдал свои профессиональные таланты Флоту. Кроме того, он был шпионом и потенциальным убийцей. Он с любопытством поглядывал на своего нового командира. Все в эскадре - едва ли не все на Флоте - были наслышаны об отце капитане де Сойе. Бывшему командиру факельщика пять лет назад доверили папский диск - символ практически неограниченной власти, и дали сверхсекретное задание, и де Сойя это задание провалил. В чем состояло задание, никто толком не знал, но из-за папского диска отец капитан нажил немало врагов во всем Имперском Флоте. Его последующий провал и внезапное исчезновение послужили поводом для множества догадок, почти все сходилось на том, что де Сойю отдали в руки Инквизиции, отлучили от Церкви и скорее всего казнили. Но сейчас он стоял здесь, в тактическом центре, и ему было поручено командование величайшей ценностью - крейсером класса "архангел". Внешность де Сойи удивила Жабера: невысокий, темноволосый, с печальными глазами, больше подходившими святому великомученику с древней иконы, чем капитану боевого звездолета. Адмирал Алдикакти, коренастая лузианка, председательствовавшая на совещании, быстро представила друг другу собравшихся. - Отец капитан де Сойя, - сказала она, едва де Сойя занял свое место за круглым серым столом посреди круглого серого зала. - Полагаю, кое-кого из присутствующих вы знаете. - Адмирал славилась полным отсутствием такта и свирепостью в битвах. - Капитан Стоун - мой давний друг. - Де Сойя кивнул своему бывшему старшему помощнику. - С капитаном Хирном мы вместе участвовали в сражениях. Я знаком с капитаном Сати, и с капитаном Лемприером мы встречались. Кроме того, я имел честь работать с генералом Учикавой и генералом Барнс-Эйвне. Адмирал Алдикакти фыркнула. - Генерал Барнс-Эйвне представляет здесь морских пехотинцев и швейцарскую гвардию. Вы уже познакомились со своим помощником, отец капитан? Де Сойя покачал головой, и Алдикакти представила ему Жабера. Жабу удивили сила рукопожатия капитана и властность в его взгляде. "Пускай у него глаза мученика, - подумал Жабер, - этот человек привык командовать". - Хорошо, начнем, - рявкнула адмирал Алдикакти. - Пожалуйста, капитан Сати. Следующие двадцать минут в блистере сменяли друг друга голографические изображения и траектории полетов. Комлоги и скрайберы наполнялись данными и записями. Сати говорил очень тихо. Изредка ему задавали вопросы или просили пояснений. Жабер, изумленный размахом операции, делал собственные пометки и, выполняя работу старшего помощника, записывал все данные, которые впоследствии могут понадобиться капитану. Эскадра "Гидеон" была первой эскадрой крейсеров класса "архангел". Факельщики с двигателями Хоукинга были отправлены к месту рандеву - на Окраину, в двадцати световых годах за Великой Стеной, - заблаговременно, за несколько месяцев, но лишь для участия в первой операции: после квантового прыжка семи "архангелам" предстояло действовать самостоятельно. - Наиболее удачное сравнение - марш генерала Шермана через Джорджию в американской Гражданской войне, еще до Хиджры, в девятнадцатом веке, - сказал капитан Сати, и больше половины офицеров тут же запросили у комлогов данные об этом историческом событии. - До сих пор, - продолжал Сати, - наши сражения с Бродягами проходили на "ничейной земле": за Великой Стеной или на границе. Глубоких рейдов практически не было. - Сати сделал паузу. - Пять лет назад отец капитан де Сойя провел один из самых глубоких. - Комментарии будут, отец капитан? - спросила адмирал Алдикакти. Мгновение де Сойя колебался. - Мы сожгли орбитальный лес, - произнес он наконец. - Сопротивления не было. Хогану Жаберу показалось, что капитану об этом говорить стыдно. Сати удовлетворенно кивнул: - Мы надеемся, что так же будет и на этот раз. По сообщениям разведки, основные силы Бродяг сосредоточены у Великой Стены, в глубине территории - лишь незначительные группы. Без малого триста лет они размещали свои военные силы, базы и жилые системы, исходя из ограничений технологии Хоукинга. В блистере вновь возникли тактические голограммы. - Уже стало штампом считать, что преимущество Священной Империи - в налаженных линиях транспорта и связи, а сила Бродяг - в их скрытности и затерянности в пространстве. Глубокие рейды были невозможны из-за уязвимости наших тылов и партизанской тактики Бродяг, которые нередко успевали полностью уничтожить наш авангард еще до подхода основных сил. Сати замолчал, глядя на сидевших вокруг стола офицеров. - Дамы и господа, эти дни ушли в прошлое. - Зал заполнила голограмма: прочерченная красной линией траектория эскадры подобно лазерному клинку рассекала межзвездное пространство. - Задание - уничтожить все внутренние базы Бродяг и их колонии. - Тихий голос Сати неожиданно обрел силу. - Кометные фермы, города-бидонвили, торы, скопления Л-5, орбитальные леса, родильные астероиды, пузырьковые ульи... все! - И штатских ангелов тоже? - спросил отец капитан де Сойя. Хоган Жабер моргнул. На Флоте Бродяг-мутантов называли "ангелы Люцифера" или просто "ангелы" (ирония на грани кощунства), но подобные термины редко использовались в разговорах с высшим командным составом. - [Особенно] ангелов, отец капитан, - ответила адмирал Алдикакти. - Его Святейшество Папа Урбан объявил крестовый поход против проклятых нелюдей-Бродяг, которые плодятся во мраке космоса. Его Святейшество особо подчеркнул в своей энциклике, что в Божьей Вселенной нет места этим богопротивным мутантам. [Штатских Бродяг не существует.] Вы чего-то не понимаете, отец капитан де Сойя? Офицеры за столом затаили дыхание. Наконец де Сойя ответил: - Нет, адмирал. Я понимаю энциклику Его Святейшества. Инструктаж продолжался. - В операции будут задействованы следующие крейсеры класса "архангел". - Сати принялся перечислять: - "Уриил", "Рафаил", "Михаил", "Гавриил", "Рагуил", "Ремиил" и "Сариил". Флагман - "Уриил". Звездолеты будут совершать квантовый прыжок к нужной системе и затем тормозить в самой системе один-два дня, за это время команды успеют воскреснуть. Его Святейшество даровал нам соизволение на использование саркофагов нового типа - вероятность успешного воскресения девяносто два процента. После перегруппировки сил мы нападаем на Бродяг, наносим им максимальный урон - и совершаем прыжок к следующей точке. Любой звездолет, получивший серьезные повреждения, будет оставлен, команду эвакуируют на другие корабли, крейсер уничтожат. Ни один "архангел" с двигателем Гидеона не должен достаться Бродягам, пускай даже без таинства воскрешения он для них бесполезен. Продолжительность операции - около трех стандартных месяцев. Вопросы? Отец капитан де Сойя поднял руку. - Прошу прощения. Я отсутствовал несколько стандартных лет, но я заметил, что все корабли эскадры носят имена архангелов, упомянутых в Ветхом Завете. - Да, отец капитан, - кивнула адмирал Алдикакти. - Ваш вопрос? - Только это, адмирал. По-моему, в Библии по именам упоминаются только семь архангелов. Как же будут называться остальные корабли? За столом послышались смешки, и де Сойя понял, что своим вопросом, как и предполагал, разрядил напряжение. Адмирал Алдикакти улыбнулась. - Мы приветствуем возвращение товарища по оружию и сообщаем ему, что ватиканские теологи изучили книгу Еноха и прочие неканонические тексты, чтобы найти там других ангелов, которых можно возвести в ранг "почетных архангелов", и Священная Канцелярия постановила дать их имена кораблям Флота. Мы сочли... э-э-э... символическим, что первые семь "архангелов" планетарного класса, названные именами Библейских архангелов, должны испепелить врага священным огнем. Смешки сменились одобрительными возгласами и негромкими аплодисментами. Больше вопросов не было. - Да, еще одно... - сказала адмирал Алдикакти. - Если увидите этот корабль... - Над столом повисла голограмма диковинного звездолета. По меркам Флота - совсем небольшой корабль, корпус обтекаемый, как для полетов в атмосфере, у дюз стабилизаторы. - Что это? - улыбнулась капитан Стоун. - Шутка Бродяг? - Нет, - без всякого выражения тихо ответил де Сойя. - Это технология времен Великой Сети. Личный звездолет... принадлежавший конкретному человеку... Некоторые из помощников снова засмеялись. Адмирал Алдикакти разрубила изображение ребром ладони, и смешки мгновенно стихли. - Отец капитан прав. Это корабль времен Великой Сети, когда-то он принадлежал одному дипломату Гегемонии. - Она покачала головой. - У них были деньги на красивую жизнь. На корабле установлен двигатель Хоукинга, модифицированный Бродягами, возможно, он вооружен и должен рассматриваться как опасность. - Что мы должны делать, если встретим его? - спросила капитан Стоун. - Захватить в качестве трофея? - Нет, - проговорила адмирал. - Уничтожить на месте. Испарить. Еще вопросы? Вопросов больше не было. Офицеры разошлись по своим кораблям готовиться к первому прыжку. По дороге на "Рафаил" старший помощник Жабер докладывал своему новому командиру о готовности корабля и команды, а сам все время думал: "Надеюсь, мне не придется убивать этого человека".

6

Я по опыту знал - после боли вынужденной разлуки, когда покидаешь семью, уходя на войну, или когда смерть разлучает с тем, кто дорог, или когда расстаешься с тем, кого любишь, и не знаешь, увидишься ли вновь, - испытываешь странное спокойствие, чуть ли не облегчение, словно самое страшное уже позади и бояться нечего. Так оно и было в тот дождливый предрассветный час, когда я оставил Энею на Старой Земле. Мой каяк был маленьким, а Миссисипи - огромной. Пока не рассвело, я работал веслом в бешеном темпе, почти в панике - подгоняемый возбуждением, я напряженно всматривался, стараясь разглядеть коряги, отмели и плавник в ревущем потоке. Река была здесь очень широкой - кажется, не меньше мили. (Старый Архитектор пользовался старинными мерами длины: милями, ярдами, футами, и многие из нас в Талиесине приобрели привычку подражать ему.) Наверное, река вышла из берегов - мертвые деревья показывали, откуда вода разлилась на сотни метров от первоначального русла и теперь бурлила меж высоких утесов. Где-то через час начало светлеть. Сначала слева проявились границы серых облаков и черно-серых круч - и потом по поверхности реки разлился ровный, холодный свет. Не зря я так осторожничал в темноте: река буквально кишела длинными щупальцами отмелей, бревнами, полузатопленными деревьями - корни, как головы гидры, проносились по стремнине, словно исполинские тараны, сокрушая все на своем пути. Я выбрал, как я надеялся, самый удачный поток и, усиленно работая веслом, чтобы не врезаться в плавающие обломки, попробовал насладиться рассветом. Все утро я плыл на юг, не встречая никаких признаков человеческого жилья, если не считать одного случая - промелькнули древние белые здания, затонувшие среди мертвых деревьев и солоноватых вод там, где некогда был западный берег, а теперь топь у подножия утесов. Дважды я причаливал к островам: в первый раз чтобы облегчиться, а во второй - чтобы облегчить маленький рюкзак, единственное, что я взял с собой. Во время второй остановки - позже утром, когда солнце пригрело реку и меня, - я сидел на бревне на песчаном берегу и ел сандвичи с холодным мясом и горчицей. Я прихватил с собой две фляжки - одну повесил на пояс, другую сунул в рюкзак - и пил понемногу, сдерживая себя - ведь неизвестно, можно ли пить воду Миссисипи, и уж тем более неизвестно, когда я смогу возобновить запас. Уже днем я заметил впереди город и арку портала. Немного раньше в Миссисипи справа влился приток, и река стала значительно шире. Должно быть, это Миссури. Я спросил комлог, и память корабля подтвердила мою догадку. И вскоре после этого я увидел арку. Этот портал сильно отличался от тех, сквозь которые мы проходили в наших странствиях: больше, древнее, приземистее, сильнее изъеден ржавчиной. Может, когда-то он был высоким и стоял на суше, на западном берегу реки, но теперь металлическая арка торчала из воды в сотнях метров от берега. Остовы затопленных зданий - "низких небоскребов" эпохи до Хиджры, как подсказал мне мой недавно приобретенный архитектурный навык, - торчали неподалеку из медлительных вод. - Сент-Луис, - сообщил браслет комлога. - Уничтожен еще до Злых Лет. Покинут до Большой Ошибки восьмого года. - Уничтожен? - переспросил я, направляя каяк к гигантскому своду и впервые заметив, что западный берег позади арки изгибается правильным полукругом, образуя мелкое озерцо. На берегу выстроились дугой старинные деревья. Метеоритный кратер? Или воронка от бомбы или взорвавшейся электростанции? Впрочем, есть и другие варианты, не знаю. - Как уничтожен? - Нет информации, - отозвался комлог. - У меня имеются данные, относящиеся к арке прямо по курсу. - Ведь это портал? - спросил я, сражаясь с сильным течением западнее стремнины и направляя каяк к арке. - Не совсем, - сказал комлог. - Размеры и местоположение артефакта совпадают с местоположением и размерами так называемой Гетуэй-Арк, архитектурного сооружения, возведенного в городе Сент-Луис во времена Соединенных Штатов Америки, национального государства, в середине двадцатого столетия. Символизирует экспансию на запад протонационалистических пионеров европейского происхождения, мигрировавших сюда с целью вытеснить североамериканских туземцев. - Индейцев, - уточнил я, тяжело дыша от напряжения. Кое-как мне удалось обуздать каяк и подвести его к арке. Хотя солнце уже час с лишним пекло в полную силу, вдруг похолодало - набежали серые облака и снова задул холодный ветер. По фибропласту каяка забарабанили дождевые капли. Течение несло каяк прямо к центру арки, и я отложил весло, приняв все меры, чтобы случайно не нажать на таинственную красную кнопку. - Значит, этот портал построили в честь людей, которые убивали индейцев... - Я подался вперед и оперся на локти. - Первоначально Гетуэй-Арк не могла служить порталом, - сообщил комлог. - И как она пережила эту... катастрофу? - Я указал веслом на кратер и затопленные здания. - Нет информации, - ответил комлог. - И ты не знаешь, портал ли это? - Я снова принялся грести. Арка нависала надо мной, до ее свода было не меньше ста метров. Лучи зимнего солнца тускло поблескивали на ржавых боковинах. - Нет. В моей памяти нет сведений о наличии порталов на Старой Земле. Разумеется, откуда им быть? Старая Земля провалилась в черную дыру в результате Большой Ошибки - или была похищена львами, тиграми и медведями, - как минимум за полтора столетия до того, как Техно-Центр одарил Гегемонию технологией порталов. Но все же здесь был маленький, однако вполне работоспособный портал на реке - точнее, на ручье - в западной Пенсильвании, сквозь него мы с Энеей и вышли с Рощи Богов четыре года назад. Во время моих странствий я видел и другие. - Что ж, - сказал я, обращаясь больше к самому себе, чем к идиоту-комлогу, - если этот портал не работает, поплывем дальше. Энея знала, что делает, посылая нас сюда. Но если честно, я здорово сомневался. Под аркой не наблюдалось характерного для порталов мерцания: проблесков солнечного света или тусклого сияния звезд. Только темнеющее небо и черная полоса леса на дальнем берегу. Откинувшись назад, я смотрел на арку - во многих местах отсутствуют облицовочные панели и торчат стальные ребра конструкции. Каяк вошел в арку, поплыл дальше и... ничего не произошло. Ни малейшего изменения, никакого резкого светового или гравитационного сдвига, никаких инопланетных запахов. Эта штука оказалась просто доисторической развалиной, которая лишь отдаленно напоминала... Все переменилось. Только что я плыл по бурлящей Миссисипи к озеру на месте города Сент-Луис - и вдруг в одно мгновение оказался на своей крошечной фибро-пластовой лодочке в узком канале между стенами освещенных зданий, и где-то в вышине, над самыми крышами, догорал закат. - Иисусе, - прошептал я. - Древний мессия, - охотно сообщил комлог. - Религии, основанные на его предполагаемых учениях, включают в себя дзэн-христианство, древний и современный католицизм и такие протестантские секты, как... - Заткнись, - сказал я. - Режим послушного ребенка. - Теперь комлог будет говорить, только когда его спросят. По каналу - если это, конечно, был канал - плыли и другие лодки. Дюжины яхт, гребных лодок и каяков двигались вверх и вниз по течению. На набережных и эспланадах, на мостах - везде сотни людей, парочки или небольшие компании, все коренастые, в ярких одеяниях. Подняв весло, я почувствовал, насколько изменилась сила тяжести: в два раза больше земной, по первому впечатлению - и медленно поднял голову к сотням - нет, тысячам, - освещенных окон, балконов и посадочных площадок, к серебристым поездам, проносившимся по прозрачным трубам над рекой, к ТМП, воздушным платформам и паромам, перевозившим людей через этот невероятный каньон... и понял. Лузус. Это должен быть Лузус. Я уже встречался с лузианцами - богатые охотники, прилетавшие на Гиперион пострелять уток, очень богатые игроки в казино на Девяти Хвостах (я работал там вышибалой) и даже несколько эмигрантов в наших гиперионских силах самообороны, по всей вероятности, скрывавшиеся от властей. Все они, коренастые и мускулистые, как две капли воды походили на тех, кого я видел сейчас на набережных и эспланадах; и все они чем-то напоминали примитивные, но весьма мощные паровые машины. Никто, похоже, не обращал никакого внимания ни на меня, ни на мой каяк. Странно: ведь с точки зрения лузиан я должен был возникнуть ниоткуда, материализоваться под аркой портала. Оглянувшись, я понял, почему мое появление прошло незамеченным. Портал был старинным - некогда, во времена Гегемонии, он стоял на реке Тетис, и арка была встроена в стену Улья, - а ведь здесь повсюду громоздились платформы и мостки, и так получилось, что тот участок канала, за порталом, терялся в глубокой тени. На моих глазах маленькая моторная лодка вынырнула из этой тени, словно тоже возникла из небытия. А в таком одеянии - на мне были свитер и куртка (если учесть, что из каяка торчали только плечи) - я вполне мог сойти за коренастого лузианина, ничем не выделявшегося в этой пестрой толпе. Мимо пронеслась парочка на реактивных лыжах. Они приветливо помахали мне. Я помахал в ответ. - Иисусе, - снова прошептал я. На сей раз комлог промолчал. Здесь я должен прервать свой рассказ. У меня было искушение - хотя в "кошачий ящик" в любой момент может быть выпущен цианид - описать во всех подробностях мою одиссею. И действительно, из всего, что было за эти четыре года, только мое странствие и заслуживает называться настоящим приключением. И впрямь, нетрудно было догадаться - это мое путешествие будет вроде того, первого, с Возрождения-Вектор на Старую Землю. Тогда наш с Энеей путь лежал в основном через пустынные или покинутые миры: Хеврон, Новая Мекка, Роща Богов, безымянная планета джунглей, где мы оставили корабль Консула. Впрочем, в тех немногих случаях, когда мы натыкались на местных жителей - словно по иронии судьбы, так и произошло на Безбрежном Море, - контакт имел катастрофические последствия для обеих сторон: я взорвал плавучую платформу, меня поймали, арестовали, подстрелили и чуть было не утопили. По ходу дела я потерял все самое ценное из нашего драгоценного снаряжения, даже древний ковер-самолет, сохранившийся со времен легендарной Сири, и не менее древний револьвер сорок пятого калибра, некогда принадлежавший Ламии Брон, матери Энеи. Но большую часть пути река Тетис несла Энею, А.Беттика и меня по пустынным мирам - зловеще пустынным, как Хеврон или Новая Мекка, словно некий ужас выгнал оттуда людей, - и там мы были одни. Но только не здесь. Лузус бурлил жизнью. Впервые я понял, почему планетарные соты называют Ульями. Путешествуя по незаселенным планетам, мы с А.Беттиком и Энеей полагались исключительно на собственные силы. А сейчас - одинокий и, в сущности, беззащитный, я поймал себя на том, что машу рукой имперской полиции и лузианским священникам. Канал был здесь не шире тридцати метров, бетон и пластик - никаких притоков, ответвлений, спрятаться совершенно негде. Под мостами и переходами, правда, можно было бы остаться незамеченным, но речной транспорт непрерывным потоком проплывал мимо этих мест. Нет, спрятаться негде. Впервые в жизни я оценил все безрассудство перемещений через порталы. Моя одежда явно нездешняя, и стоит мне только ступить на берег, как все это сразу же заметят. Да и телосложение неподходящее. А уж гиперионский выговор и подавно наведет на подозрения. У меня нет ни денег, ни личной карточки, ни лицензии на право вождения ТМП, ни бумаг с имперской печатью. Я уже давно жадно принюхивался к соблазнительным ароматам с берега - ветерок явственно доносил запах жаркого и холодного пива, но понимал: стоит мне выйти и заглянуть в бар, не пройдет и минуты, как меня арестуют. Конечно, некоторые имперские подданные перемещались между мирами - миллионеры, деловые люди, искатели приключений, готовые проводить месяцы в криогенной фуге и годы в транспортных звездолетах, самонадеянные из-за самого факта наличия крестоформа: пока они странствуют, работа, и дом, и семья никуда не денутся в их возрожденном христианском мире - но таких мало. К тому же никто не путешествует по галактике без денег и без разрешения официальных властей. Да, так и есть - если я все-таки рискну заглянуть в кафе, бар или ресторан, кто-нибудь, наверное, вызовет местную полицию или имперский военный патруль. Для начала они установят, что на мне нет креста, что я - язычник в христианской вселенной. Я облизнул пересохшие губы - желудок утробно урчал от голода, руки не слушались от усталости и повышенной гравитации, глаза слезились от недосыпа и переживаний, но я, отринув береговые соблазны, двинулся вдоль по каналу... Эх, лучше бы следующий портал оказался ближе, чем дальше. Здесь я воздержусь от повествования об удивительных видах и звуках, о диковинных людях и встречах. Я никогда не был на таком застроенном, таком людном и таком домашнем мире, как Лузус. Чтобы обследовать шумный Улей, промелькнувший мимо, у меня ушел бы по меньшей мере месяц. Шесть часов путешествия по каналу - и я зарулил под желанную арку и очутился на Фрейде - шумном, суетливом, густо заселенном мире, о котором я почти ничего не знал и даже не смог бы определить, где я, собственно, нахожусь, если б не штурманские файлы комлога. Там я наконец выспался, спрятав каяк в пятиметровом коллекторе. Я сладко спал на клочьях фибропласта, повисшего на проволочной изгороди. Проспал я стандартные сутки, но на Фройде сутки длятся тридцать девять стандартных часов, поэтому следующий портал я разыскал вечером того же дня, меньше чем в пяти километрах ниже по течению. С солнечной Фройде, населенной имперскими подданными, я перенесся на Невермор - мир угрюмых горных селений, нависающих над пропастью каменных замков и вечно хмурого неба. Ночью в черной вышине проносились кометы и местные вороны; расправив кожистые крылья, парили они над рекой, и их черные силуэты перечеркивали яркие хвосты комет. Меня окликнули плотогоны, и я помахал в ответ, продолжая грести к полосе бурлящей воды, которая чуть не перевернула каяк. Вослед завывали сирены со стен неверморских замков. Я миновал портал и очутился в знойной, выжженной солнцем пустыне, на маленькой планете, которая, как сообщил комлог, называлась Витус-Грей-Балиан Б. Я никогда не слышал о ней, ее не было даже в старинных звездных атласах времен Гегемонии, которые бабушка бережно хранила в своем фургоне и в которые я при каждом удобном случае так и норовил заглянуть. По дороге на Старую Землю река Тетис пронесла нас с А.Беттиком и Энеей через Новую Мекку и Хеврон, в пустынях там не было жизни и города стояли покинутые. Но здесь, на Витус-Грей-Балиане Б, глинобитные постройки сгрудились у кромки воды, и примерно через километр встречались плотины и дамбы - вода отводилась на поля, протянувшиеся вдоль реки. По счастью, река служила тут основной транспортной артерией, и я вынырнул из арки портала под прикрытием тяжелой баржи и продолжал себе грести среди бесчисленных лодок и судов - скифов, плотов, барж, буксиров, моторных лодок. Метрах в трех-четырех над поверхностью воды изредка проплывали ТМП. Гравитация здесь была слабая - возможно, даже меньше двух третей земной, и временами возникало странное ощущение, что следующий взмах весла поднимет каяк над водой. Но если сила тяжести почти не чувствовалась, то свет - солнечный свет - придавил меня гигантской потной дланью. Полчаса такой гребли, и я опустошил вторую фляжку. Пришла пора заняться поисками воды. Можно подумать, что обитатели планеты с низкой гравитацией непременно худы как щепки - полная противоположность коренастым обитателям Лузуса, - но почти все, кого я видел на берегах реки - мужчины, женщины, дети, - были такие же низкорослые и коренастые, как лузианцы. В их одежде, яркой и многоцветной, чувствовалась та же пестрота, что и у обитателей Фройде, но здесь у каждого был какой-нибудь один ярчайший оттенок - алые комбинезоны, лазурные плащи и накидки, изумрудно-зеленые костюмы, платья, шарфы и шляпы, струящийся поток желтого шифона и розовые тюрбаны. Я заметил, что двери и ставни глинобитных домиков, лавок, гостиниц тоже окрашены все в определенный цвет. Что бы это значило? Может, знак касты? Политическая ориентация? Социальный или экономический статус? Или обозначение родства? В любом случае, что бы это ни было, нечего и думать затеряться в толпе на берегу в моем хаки. Но выбора не оставалось - либо причалить к берегу, либо умереть от жажды. Миновав очередной автоматический шлюз, я подгреб к пирсу и с трудом привязал прыгающий на волне каяк - по реке как раз прошла тяжелая баржа. Я направился к круглому деревянному сооружению - похоже, это была артезианская скважина: женщины в желтых платьях выходили оттуда с кувшинами. Меня вот только беспокоило - если я наберу воду, не нарушу ли я тем самым какой-либо закон, кастовое ограничение, религиозное установление или местный обычай. Имперских властей в ближайшей окрестности не наблюдалось, - ни черных сутан, ни красно-черных мундиров, - но это еще ничего не значит. Ведь даже на Окраине, к которой, как сообщил комлог, принадлежит Витус-Грей-Балиан Б, практически нет такой планеты, где так или иначе не присутствовал бы Орден. Я незаметно переложил охотничий нож в задний карман куртки - попробую в случае чего прорваться к лодке. Но если явится полиция, с парализаторами и игольниками, мое путешествие на этом закончится. Правда, оно все равно должно было закончиться, и очень скоро, но тогда я этого не знал. Меня даже не насторожила боль в спине, появившаяся еще на Лузусе. Итак, я неуверенно приближался к колодцу, если это колодец. Это был колодец. Никто никак не отреагировал ни на мой высокий рост, ни на тусклую одежду. Никто, даже дети в ярко-синем и ярко-красном - на миг они перестали играть, посмотрели на меня без всякого интереса и вернулись к своим делам. Я напился вдоволь и наполнил водой обе фляжки. У меня сложилось впечатление - уж не знаю почему, - что обитатели Витус-Грей-Балиана Б (или по крайней мере жители этой прибрежной деревушки) просто-напросто слишком вежливы, чтобы пялиться на меня или расспрашивать, что мне нужно. Завинтив вторую фляжку и уже повернувшись, чтобы идти к каяку, я подумал, что даже трехглавый инопланетный монстр - или, если уж пошел такой сюр, сам Шрайк - запросто мог бы напиться в жаркий знойный день из этого артезианского колодца, и его бы никто ни о чем не спросил. Я сделал три шага по пыльной улице, и тут накатила боль. Я согнулся пополам, не в силах вздохнуть, упал на колени, завалился набок и скрючился в приступе раздирающей боли. Я бы завопил, если б мог. Хватая воздух, как рыба, выброшенная на берег, я свернулся в позе эмбриона, сраженный болью. Нельзя сказать, что я вовсе уж не знаком с болью и лишениями. Когда я служил в силах самообороны, гиперионские военные как раз изучали этот вопрос, и тогда выяснилось: почти все новобранцы, отправленные на Ледяной Коготь сражаться с мятежниками, настоящие слабаки - боли совсем не выдерживают. А в городах северной Аквилы вряд ли вообще когда-либо испытывали боль, с которой не могли справиться пилюли или автохирург. Я вырос на Гиперионских пустошах, и у меня несколько побольше опыта по этой части: порезы, сломанная нога (на меня наступил вьючный мул), синяки и ушибы (падения со скал), сотрясение мозга, ожоги, разбитые губы, фонарь под глазом - результат потасовок с дружками. А на Ледяном Когте меня ранили трижды - дважды шрапнелью, когда погибли все вокруг, и один раз из снайперской винтовки. Тогда, помнится, даже послали за священником, который долго уговаривал меня, пока еще не поздно, принять крестоформ. Но такой боли я не испытывал никогда. Я стонал, задыхался - похоже, мне все-таки удалось пробить стену вежливости и привлечь к себе внимание местных. Я поднял руку и запросил от комлога информацию, что со мной творится. Нет ответа. Между приступами невыносимой боли я повторил запрос. Нет ответа. И тут я вспомнил, что сам переключил эту хреновину в режим послушного ребенка. Я позвал его по имени и повторил запрос. - Могу я активировать скрытую биосенсорную функцию, месье Эндимион? - спросил дебильный ИскИн. Я и понятия не имел, что у него есть эта самая биосенсорная функция, скрытая, или как ее там. Я что-то промычал в ответ, и меня опять скрутила боль. Ощущение было такое, словно в спину вонзили кривой нож и медленно поворачивают в ране. Боль текла сквозь меня как ток по раскаленной проволоке. Началась рвота. Красивая женщина в ослепительно белом одеянии попятилась и подняла одну белую сандалию. - Что со мной? - выдавил я между приступами боли. - Что происходит? - И попробовал ощупать спину - наверняка там кровь и открытая рана. Я искал торчащую стрелу или копье, но там ничего не было. - Вы в состоянии шока, месье Эндимион, - объяснил лоботомированный ошметок ИскИна Корабля Консула. - Кровяное давление, рефлексы, пульс полностью подтверждают диагноз. - От чего? - с трудом проговорил я и застонал: боль вырвалась на волю и разлилась по всему телу. Мой желудок был пуст, но позывы на рвоту не прекращались. Нарядные аборигены соблюдали дистанцию, даже сейчас я заметил, что им не свойственны дурные манеры: они не перешептывались, не пялились на меня, но свои занятия тем не менее отложили. - Что случилось? - Я старался говорить шепотом. - Что могло вызвать такое? - Пуля, - пропищал комлог. - Колотая рана. Копье, нож, стрела, дротик. Или лазер, или импульсный заряд. Или игольник. Возможно, вам в печень или в почки ввели длинную тонкую иглу. Корчась от боли, я еще раз ощупал спину, дотянулся до ножа в чехле и отшвырнул его подальше. Куртка и рубашка целы и невредимы - хотя, по идее, должны уже насквозь пропитаться кровью. Из меня не торчало ничего острого. Боль снова прожгла меня, и я громко застонал. Так я не стонал даже тогда, когда меня подстрелил снайпер на Ледяном Когте или когда мул дяди Вани сломал мне ногу. Боль мешала мыслить отчетливо, и в голове мелькало примерно следующее: "Местные... каким-то образом... телепатия... отравили... воду... невидимые лучи... карают за..." Отказавшись от попытки додумать, я снова застонал. Кто-то в ярко-голубой юбке или тоге и безупречных сандалиях - ногти покрашены в синий цвет - подошел поближе. - Простите, сэр, - раздался нежный голосок на сетевом английском с сильным акцентом. - У вас что-то случилось? - Это прозвучало как: "Увассто-тослусилось?" - Аргх! - Меня била судорога. - Могу я чем-то помочь? - произнес тот же голосок. - О... аргх!.. Да... От боли я едва не потерял сознание. Перед глазами заплясали черные точки. Я уже не видел ни голубой юбки, ни сандалий. Дикая боль не отпускала... Я не мог скрыться в беспамятстве. Вокруг шелестели мантии и тоги. Аромат духов, одеколона, мыла... Чьи-то руки подхватили меня. В спину и в основание черепа будто вонзилась раскаленная добела проволока.

7

Папская аудиенция была назначена на 8:00 по ватиканскому времени. В 7:52 черный ТМП Джона Доменико Мустафы прибыл к пропускному пункту на Виа-дель-Бельведер. Инвкизитор и его доверенное лицо, отец Фаррелл, прошли через детекторы и датчики - сначала контрольный пункт Швейцарской гвардии, затем пост палатинской стражи и, наконец, новый пост, Дворянской гвардии. Джон Доменико кардинал Мустафа, Великий Инквизитор, незаметно переглянулся со своим помощником, когда они проходили последний контрольный пункт. Дворянская гвардия, казалось, состояла из клонированных близнецов - сплошь худощавые мужчины и женщины, бледные, темноволосые, с застывшими взглядами. Мустафа знал, что тысячу лет назад швейцарские гвардейцы были наемниками на папской службе, палатинская стража состояла из надежных местных, непременно рожденных в Риме: они обеспечивали почетную охрану во время публичных выходов Его Святейшества, а в Дворянскую гвардию набирали аристократов - нечто вроде папской награды за преданность. Ныне швейцарская гвардия - самое элитное подразделение коммандос, палатинская стража всего лишь год назад была восстановлена Папой Юлием Четырнадцатым, а сейчас Папа Урбан, как оказалось, решил доверить свою безопасность новой Дворянской гвардии. Великий Инквизитор знал, что эти близнецы действительно клоны, ранние прототипы засекреченного Легиона, авангард новой армии, сконструированный Техно-Центром по требованию Папы и его госсекретаря. Инквизитор дорого заплатил за эту информацию и знал: его положение - если не его жизнь - окажется под угрозой, если только кардинал Лурдзамийский или Его Святейшество узнают о том, что ему это известно. Они миновали посты охраны. Кардинал Мустафа отказался от услуг чиновника, предложившего проводить их наверх. Пока отец Фаррелл поправлял после обыска сутану, Мустафа открыл дверцу древнего лифта, который должен был доставить их в папские покои. Тайный ход на самом деле начинался в подвале - воссозданный Ватикан был построен на холме, и вход с Виа-дель-Бельведер был ниже первого этажа. Неторопливый подъем в скрипучей клети лифта - отец Фаррелл явно нервничал, перебирал бумаги, вертел скрайбер и вообще ерзал и места себе не находил, а кардинал Мустафа отдыхал, - и вот первый этаж - двор Сан-Дамазо. Вот и второй этаж - причудливые апартаменты Борджа и Сикстинская капелла. Со скрипами и стонами лифт проехал второй этаж с официальной приемной, консисторией, библиотекой, аудиенц-залом и замечательными палатами Рафаэля. На третьем этаже они остановились, и дверцы кабины с лязгом распахнулись. Кардинал Лурдзамийский и его помощник, монсеньор Лукас Одди, кивали и улыбались. - Доменико. - Кардинал Лурдзамийский крепко пожал руку Великому Инквизитору. - Симон Августино, - вежливо склонил голову Великий Инквизитор. Итак, на встрече будет присутствовать госсекретарь. Мустафа подозревал и опасался, что именно так оно и будет. Выйдя из лифта и шагая к папским покоям. Великий Инквизитор бросил взгляд на кабинет госсекретаря и - в десятитысячный раз - позавидовал близости этого человека к Папе. Папа встретил гостей в просторной, ярко освещенной галерее, соединявшей секретариат Ватикана с личными покоями Его Святейшества. Понтифик улыбался. Странно, обычно он неулыбчив. Сутана с белым воротником, белый пояс, на голове круглая белая шапочка. Белые туфли еле слышно шелестели по гладким плитам пола. - А, Доменико. - Папа Урбан Шестнадцатый протянул перстень для поцелуя. - Симон. Как хорошо, что вы пришли. Отец Фаррелл и монсеньор Одди, преклонив колена, терпеливо ждали своей очереди приложиться губами к кольцу святого Петра. Его Святейшество прекрасно выглядит, подумал Великий Инквизитор, он определенно помолодел и посвежел. Да, куда лучше, чем до его недавней смерти. Высокий лоб и горящие глаза - те же самые, но Мустафа отметил, что в облике воскрешенного Папы появилось что-то такое... какая-то настойчивость и убежденность. - Мы как раз собирались совершить утреннюю прогулку по саду, - сказал Его Святейшество. - Не хотите ли присоединиться? Все четверо кивнули и поспешили следом за Папой. Прошли галерею и по гладкой широкой лестнице поднялись на крышу. Личные помощники Его Святейшества держались на расстоянии, у выхода в сад швейцарские гвардейцы застыли по стойке "смирно", глядя прямо перед собой. Кардиналы Лурдзамийский и Великий Инквизитор отставали от Папы буквально на шаг, а отец Фаррелл и монсеньор Одди держали дистанцию в два шага за ними. Папские сады - лабиринт цветущих шпалер, нежно струящихся фонтанов, аккуратных живых изгородей и деревьев с трехсот миров Священной Империи, каменные дорожки и причудливый цветущий кустарник. Надо всем этим - силовой купол класса "десять". Прозрачный изнутри и непрозрачный для внешних наблюдателей, он обеспечивал и конфиденциальность, и защиту. Небо Пасема в это утро было сияющим и безоблачно синим. - Кто-нибудь из вас помнит, - начал Его Святейшество под шелест сутан по каменным плитам дорожки, - когда небо здесь было желтым? Кардинал Лурдзамийский издал нечто вроде урчания - у него это означало смешок. - О да, - сказал он, - я помню. Небо было отвратно желтое, в воздухе было все, что угодно, но только не то, чем дышат, жуткий холод и нескончаемый дождь. Да, тогда Пасем считался отверженным миром. Потому-то старая Гегемония вообще позволила Церкви обосноваться здесь. Папа Урбан Шестнадцатый едва заметно улыбнулся и указал на синее небо и теплое ласковое солнце: - Итак, мы видим определенные улучшения за время нашего служения, так ведь, Симон Августино? Оба кардинала тихонько рассмеялись. Они быстро обошли крышу, и Его Святейшество выбрал другой маршрут через центр сада. Переступая по узкой дорожке с плиты на плиту, кардиналы и их помощники гуськом следовали за белой сутаной понтифика. Вдруг Его Святейшество остановился перед тихо журчащим фонтаном и обернулся. - Вы слышали, - сказал он, и вся шутливость куда-то исчезла, - эскадра адмирала Алдикакти переведена за Великую Стену? Кардиналы кивнули. - Это первое, но далеко не последнее вторжение, - пояснил святой отец. - Мы не надеемся... не предсказываем... мы [знаем]. Глава Священной Канцелярии, госсекретарь и их помощники ждали продолжения. Папа посмотрел на каждого по очереди. - Сегодня, друзья мои, мы намерены посетить Кастель-Гандольфо... Великий Инквизитор поймал себя на том, что его так и тянет - зачем? - посмотреть наверх. Папский астероид все равно не увидишь в дневное время. Он знал, что королевское "мы" понтифика вовсе не есть приглашение - ни для кардинала Лурдзамийского, ни для него. - ...где несколько дней проведем в медитации, молитве и размышлениях над нашей следующей энцикликой, - продолжал Папа. - Она будет называться "Redemptor Hominus" и станет самым наиважнейшим документом нашего пастырского служения Святой Матери Церкви. Великий Инквизитор склонил голову. "Искупитель человечества", - подумал он. Это может быть что угодно. Когда кардинал Мустафа поднял взгляд. Папа улыбался, будто прочел его мысли. - Это будет о нашем святом долге, Доменико, - сохранить человечность человека. Это должно продолжить, прояснить и расширить то, что получило известность как энциклика Крестового похода. Должно определить волю Господа нашего - нет, заповедь... род человеческий должен пребывать в обличье человеческом и не оскверняться преднамеренными мутациями и уродствами. - Окончательное решение проблемы Бродяг, - пробормотал кардинал Лурдзамийский. Его Святейшество нетерпеливо кивнул: - Да, но не только. "Redemptor Hominus" объяснит роль Церкви в определении будущего. Дорогие друзья, в некотором смысле будет намечен план на следующее тысячелетие. "Матерь Божия!" - подумал Великий Инквизитор. - Священная Империя - полезное орудие, - продолжал святой отец, - но в предстоящие дни, месяцы и годы мы заложим фундамент для более действенного проявления роли Церкви в повседневной жизни всех христиан. "То есть все миры Империи следует прибрать к рукам, - мысленно перевел Великий Инквизитор, не поднимая глаз в глубокомысленном внимании к словам Папы. - Но как?" Папа Урбан Шестнадцатый снова улыбнулся. Кардинал Мустафа заметил, уже не впервые, что глаза его никогда не улыбаются - в них застыли горечь и настороженность. - По выходе энциклики, - сказал Его Святейшество, - вы сможете полнее уяснить себе роль Священной Канцелярии, нашей дипломатической службы и таких полезных организаций и объединений, как "Опус Деи", понтификальная комиссия "Мир и справедливость" и Cor Unum. Великий Инквизитор постарался скрыть изумление. Cor Unum! Понтификальная комиссия под официальным названием Pontificum Consilium "Cor Unum" de Humana et Christiana Progressione Fovenda - всего лишь незначительный комитет, и это так вот уже несколько столетий. Мустафа не сразу припомнил их президента... Кардинал дю Нойе вроде бы. Ничтожная фигура в ватиканской бюрократии. Старуха. "Что, черт возьми, здесь происходит?" - Мы живем в волнующее время, - сказал кардинал Лурдзамийский. - Так-то оно так... - Великому Инквизитору почему-то вспомнилось древнее китайское проклятие насчет эпохи перемен. Папа продолжил прогулку, и кардиналы с помощниками заторопились следом. Сквозь силовой купол проникал легкий ветерок, шевеливший золотистые цветы на изваянии священного дуба. - Кроме того, наша новая энциклика затронет серьезную проблему ростовщичества в новую эпоху, - добавил Папа. Великий Инквизитор от неожиданности сбился с шага, и ему пришлось поторопиться, чтобы не отстать. Потребовалось огромное усилие, чтобы сохранить безразличие. Ему-то это удалось, а вот отец Фаррелл за его спиной, похоже, был просто в шоке. "Ростовщичество? - подумал Великий Инквизитор. - Триста лет действуют установленные Церковью для Гильдии правила торговли. Никто не желает возвращения первобытного капитализма... Но контроль не слишком суров... Если это - попытка сосредоточить все политические и экономические силы непосредственно в ведении Церкви... Неужели Юлий... то есть Урбан... намерен отменить гражданскую автономию Империи и Гильдии торговцев? И вообще, при чем тут военные?" Его Святейшество остановился у чудесного куста с белыми цветами и ярко-голубыми листьями. - Смотрите, как хорошо прижилась иллирийская горечавка, - с нежностью проговорил он. - Подарок архиепископа Поске с Галабии-Пескас. "Ростовщичество! - думал Великий Инквизитор в диком замешательстве. - Отлучение от Церкви... лишение крестоформа... за нарушение торговых ограничений и контроля доходов... Прямое вмешательство Ватикана... Матерь Божия!" - Но мы пригласили вас по другому поводу, - сообщил Папа Урбан Шестнадцатый. - Симон Августино, будьте так добры, поделитесь с кардиналом Мустафой теми тревожными разведданными, которые были получены вчера. "Им стало известно о наших биошпионах, - в панике подумал Мустафа. Сердце тяжело ухало. - Они знают об агентах... о том, что Священная Канцелярия попыталась напрямую связаться с Техно-Центром... о прощупывании кардиналов перед выборами... обо всем!" Он сохранил соответствующее выражение лица: глубочайшая заинтересованность, сугубо служебная обеспокоенность тем, что Папа употребил слово "тревожные". Громадный кардинал Лурдзамийский словно подобрался. Тяжелое громыхание слов будто исходило из его груди или даже живота. За его спиной как пугало посреди поля маячила фигура монсеньора Одди (Мустафа вырос на сельскохозяйственной планете Малое Возрождение). - Шрайк снова появился, - сказал кардинал Лурдзамийский. Шрайк! Какое он имеет отношение... - Обычно острый ум Мустафы спотыкался, он был не в состоянии ухватить суть всех этих изменений и откровений. Наверняка ловушка. Осознав, что госсекретарь молчит и ждет ответа, Великий Инквизитор тихо спросил: - А военные власти на Гиперионе могут разобраться с этим, Симон Августино? Кардинал Лурдзамийский покачал массивной головой - толстые щеки затряслись, как желе. - Демон появился не на Гиперионе, Доменико. Мустафа изобразил приличествующее случаю изумление. "Я знаю из допроса капрала Ки, что чудовище появилось на Роще Богов четыре года назад, видимо, чтобы помешать убийству девочки по имени Энея. Чтобы узнать это, мне пришлось организовать мнимую смерть Ки и похищение после его назначения в Имперский Флот. Они знают? И почему сейчас мне это сообщили?" - Великий Инквизитор ждал, когда метафорический топор обрушится на его вполне реальную шею. - Восемь стандартных дней назад, - продолжал кардинал Лурдзамийский, - чудовищное существо, которое может быть только Шрайком, появилось на Марсе. Число погибших... истинной смертью - монстр вырывает крестоформы из тела жертв - катастрофически велико. - Марс, - тупо повторил кардинал Мустафа. Он посмотрел на святого отца, ожидая объяснений, наставлений... даже приговора, которого он так боялся, но Верховный Понтифик изучал почки на розовом кусте. Отец Фаррелл шагнул вперед. Великий Инквизитор жестом остановил его. - Марс? - Он не чувствовал себя таким тупым и неосведомленным уже десятилетия, если не столетия. Кардинал Лурдзамийский улыбнулся: - Да... На одном из терраформированных миров в системе Старой Земли. До Падения там находился штаб ВКС, Военно-Космических Сил, но для Империи Пасема этот мир практически бесполезен - слишком далеко. Вам совершенно незачем было знать о нем, Доменико. - Я знаю, где Марс, - возразил Великий Инквизитор более резко, чем хотел. - Я просто не понимаю, как там мог очутиться Шрайк. - "И какое, черт бы вас всех побрал, это имеет отношение ко мне?" - мысленно прибавил он. Кардинал Лурдзамийский кивнул: - В соответствии с тем, что нам известно, демон по прозвищу Шрайк действительно никогда раньше не покидал Гиперион. Но сомневаться не приходится. Этот ужас на Марсе... Губернатор объявил чрезвычайное положение, архиепископ Робсон лично обратился к Его Святейшеству за помощью. Великий Инквизитор потер подбородок и задумчиво кивнул: - Имперский Флот... - Корабли Флота, дислоцированные в Старом Округе, были срочно переброшены туда, - перебил госсекретарь. Верховный Понтифик склонился над карликовым деревцем и простер руку над крохотной, кривой веточкой, словно благословляя. Казалось, он не слушает. - Корабли укомплектованы морскими пехотинцами и швейцарскими гвардейцами, - продолжал кардинал Лурдзамийский. - Мы надеемся, что они одолеют и - или - уничтожат этого демона... "Матушка учила меня никогда не доверять тем, кто употребляет выражение "и/или"", - подумал Мустафа. - Конечно, - сказал он вслух. - Я отслужу за них мессу. Кардинал Лурдзамийский вновь улыбнулся. Святой отец наконец-то оторвался от созерцания чахлого деревца. - Вот именно, - сказал Лурдзамийский, и Мустафе послышалось урчание довольного кота, измывающегося над несчастной мышью. - Мы согласны, что это скорее дела веры, чем Флота. Шрайк - как открылось Его Святейшеству более двухсот лет назад - воистину демон, возможно, главный агент Сатаны. Мустафа мог только кивнуть. - Мы полагаем, что лишь Священная Канцелярия достаточно подготовлена и оснащена - духовно и материально, - чтобы должным образом изучить это появление... и спасти несчастных мужчин, женщин и детей на Марсе. "Козел вонючий!" - подумал Джон Доменико кардинал Мустафа, Великий Инквизитор и префект Священной Конгрегации по вопросам вероучения, известной под названием Верховной конгрегации святой инквизиции. Он привычно мысленно раскаялся в произнесении непристойности. - Понятно, - сказал он вслух, ровным счетом ничего не понимая, но восхищаясь ловкостью своих врагов. - Я немедленно назначу комиссию... - Нет-нет, Доменико, - вмешался Его Святейшество, подходя поближе. - Вы должны отправляться немедленно. Эта... материализация демона угрожает целостности Тела Христова. - Отправляться... - тупо повторил Мустафа. - Мы реквизировали у Флота новейший звездолет класса "архангел", - живо отреагировал кардинал Лурдзамийский. - На борту - двадцать восемь человек команды, вы можете взять с собой еще двадцать одного... ваш персонал и служба безопасности... итак - двадцать один - и вы сами, разумеется. - Разумеется, - повторил кардинал Мустафа и изобразил улыбку. - Разумеется. - Имперский Флот ведет битву с этим воплощением дьявола - с Бродягами, в тот самый миг, когда мы с вами беседуем, - пророкотал кардинал Лурдзамийский. - Но демонической угрозе можно противостоять - и нанести сокрушительный удар - силою Церкви нашей святой. - Разумеется, - поспешил согласиться Великий Инквизитор. "Марс, - подумал, он. - Самый дальний прыщ на заднице цивилизованной вселенной. Триста лет назад я бы воспользовался мультилинией, а теперь придется выйти из игры и проторчать там столько, сколько им будет угодно. Никакой информации. Никакой возможности управлять моими людьми. А Шрайк... Если его все еще контролирует этот, чтоб его, Высший Разум Техно-Центра, то он очень просто может быть запрограммирован убить меня. Просто великолепно". - Разумеется, - повторил он. - Святой отец, когда я должен отправляться? Вы позволите мне закончить с текущими делами Священной Канцелярии... У меня есть в запасе несколько дней... или недель? Папа улыбнулся и сжал локоть Мустафы. - "Архангел" уже ждет вас и ваших людей, Доменико. Нам сообщили, что оптимальное время вылета - через шесть часов. - Разумеется, - в последний раз сказал Великий Инквизитор, опустился на колено и поцеловал папский перстень. - Господь с вами. - Папа коснулся склоненной головы кардинала и произнес формальное благословение на латыни. Поцеловав перстень и почувствовав на языке привкус камня и металла, Великий Инквизитор еще раз улыбнулся про себя ловкости тех, кого он думал переиграть и превзойти в коварстве. Отцу капитану де Сойе так и не удалось поговорить с сержантом Грегориусом, а сейчас остались считанные минуты до прыжка в пространство Бродяг. Первый прыжок - тренировочный полет в безымянную систему в двадцати световых годах за Великой Стеной. Как и Эпсилон Эридана, солнце в этой системе было класса К; но не красный карлик, а типа Арктура. Эскадра "Гидеон" совершила переход без происшествий - новые саркофаги двухдневного автоматического воскрешения работали без сбоев. На третий день семь "архангелов" уже тормозили в системе, играя в тактические "кошки-мышки" с девятью факельщиками, которые прибыли туда раньше, после нескольких месяцев пути. Факельщикам было приказано спрятаться в системе, а "архангелам" - найти их и уничтожить. Три факельщика укрылись в облаке Оорта среди протокомет, выключили двигатели, заглушили передатчики, а энергию расходовали на самом минимуме. "Уриил" засек их на расстоянии в 0,86 светового года и выпустил три виртуальные гиперкинетические ракеты. Де Сойя вместе с шестью другими капитанами находился в тактическом пространстве - солнце где-то на уровне пояса, двухсоткилометровые выхлопы семи "архангелов" словно процарапаны алмазом на черном стекле - и наблюдал, как голограммы возникли, обрели четкость и дематериализовались в облаке Оорта, преследуя теоретические гиперкинетические самонаводящиеся ракеты, как они вынырнули из пространства Хоукинга, разыскали бездействующие факельщики и зарегистрировали два точных виртуальных поражения цели и одно "серьезные повреждения - высокая вероятность уничтожения противника". В системе не было планет как таковых, однако еще четыре факельщика условного противника обнаружили в засаде в аккреционном диске в плоскости эклиптики. "Ремиил", "Гавриил" и "Рафаил" атаковали издалека и определили поражение целей задолго до того, как датчики факельщиков смогли зарегистрировать присутствие "архангелов"-нарушителей. Последние два факельщика затаились в фотосфере гиганта, заслонились силовыми полями класса "десять", а тепло излучали через моноволокна длиной в полмиллиона километров. Командование Флота весьма неодобрительно относилось к подобным уловкам во время тренировочных боев, но де Сойя только порадовался дерзости двух командиров: он и сам предпринял бы такой маневр лет десять назад. Эти последние факельщики вырвались из-за К-звезды на полной тяге, их поля переизлучали тепло в видимом спектре - две ослепительно белые протозвезды. Они попытались сблизиться с эскадрой, идущей на скорости в три четверти световой. Ближайший "архангел" - "Сариил" - уничтожил оба факельщика, не потратив ни эрга из запасов для силового поля класса "тридцать", которое протянулось на сто километров впереди носа крейсера, расчищая путь. Если силовое поле откажет, чудовищные скорости потребуют чудовищную цену... Адмирал Алдикакти упомянула о "вероятном поражении" цели в облаке Оорта. Эскадра развернулась по дуге, и все капитаны и их помощники встретились в тактическом пространстве обсудить модельный бой перед прыжком в пространство Бродяг. Де Сойя терпеть не мог все эти встречи... сидят бюрократы надутые, три десятка мужчин и женщин в форменных мундирах Флота вокруг виртуального стола, сидят и обсуждают тактику, стратегию, технические неполадки оборудования и степень боеготовности. Солнце класса К ярко сверкает; звездолеты - как тлеющие угольки на черном бархате. На трехчасовом совещании было решено, что "вероятное поражение" следует расценивать как промах и впредь запускать как минимум пять самонаводящихся гиперкинетических ракет. Далее перешли к обсуждению энергозатрат и выбора оптимальной дистанции точного поражения цели. Была разработана следующая стратегия: один "архангел" входит во вражескую звездную систему в тридцати световых минутах впереди эскадры - как приманка для радаров и датчиков противника, остальные идут следом и уничтожают цели. Проведя на боевых постах двадцать два стандартных часа, еще не до конца оправившись после воскрешения, люди валились с ног. Но с "Уриила" по направленному лучу передали координаты для прыжка, и "архангелы" начали разгоняться к точке перехода. Де Сойя обошел звездолет, подбадривая экипаж. Сержанта Грегориуса, который командовал отделением из пяти швейцарских гвардейцев, он оставил напоследок. Как-то раз, во время долгой и безуспешной погони на старом "Рафаиле" за девочкой по имени Энея, отец капитан де Сойя решил, что ему надоело называть сержанта Грегориуса "сержант Грегориус", и вызвал на экран его досье, чтобы узнать имя. К своему удивлению, де Сойя обнаружил, что имени у сержанта нет. Громадный ветеран родился и вырос на северном континенте болотистой планеты Патаупха, в воинской культуре, где новорожденным давали восемь имен - семь "имен слабости" и одно "имя силы", его обретали только те, кто уцелел после семи испытаний и доказал свое право. Бортовой компьютер сообщил капитану, что приблизительно из трех тысяч кандидатов выживал один, отвергавший после этого "имена слабости" и приобретавший "имя силы". О природе семи испытаний никаких данных в компьютере не было. Как следовало из досье сержанта, Грегориус первым из шотландцев-маори с Патаупхи стал морским пехотинцем, а впоследствии был принят в швейцарскую гвардию. Де Сойя давно уже хотел расспросить сержанта о семи испытаниях, но так и не набрался решимости. В тот день, когда де Сойя спустился по гравиколодцу в кубрик гвардейцев, сержант Грегориус так обрадовался ему, что казалось, вот-вот кинется обниматься. Но не кинулся - щелкнул каблуками, вытянулся в струнку и гаркнул: - Смирно! Пятеро гвардейцев, занимавшихся своими делами - кто читал, кто стирал, кто чистил оружие, - тут же вскочили. На мгновение кубрик заполнили разлетевшиеся во все стороны скрайберы, журналы, импульсные ножи, части броневых скафандров и энергетические винтовки. Капитан де Сойя кивнул сержанту и окинул взглядом всех пятерых - трех мужчин и двух женщин, ужасно, просто ужасно молодых. Худощавые, мускулистые, прекрасно адаптированные к невесомости и готовые к бою. Все как один ветераны. Каждый отличился так, что именно его выбрали для участия в этой операции. Де Сойя заметил в их глазах боевой азарт, и ему стало грустно. Несколько минут ушло на проверку снаряжения, представление и беседу. Затем де Сойя поманил Грегориуса и вылетел из кубрика в отсек, где помещалась корабельная прачечная. Оставшись с Грегориусом наедине, капитан протянул руку: - Чертовски рад видеть вас, сержант. Грегориус ответил на рукопожатие и ухмыльнулся. Его квадратное, испещренное шрамами лицо ничуть не изменилось, и улыбка осталась такая же - открытая и приветливая. - Взаимно, капитан. С каких это пор святой отец не боится поминать черта, а? - А с таких пор, как его назначили командовать этим кораблем, сержант, - ответил де Сойя. - Как ваши дела? - Отлично,сэр. Все в порядке. - Вы участвовали в операции "Святой Антоний" и во вторжении в Стрелец. Капрал Ки погиб при вас? Сержант Грегориус потер подбородок. - Никак нет, сэр. Я был в созвездии Стрельца два года назад, но Ки там не видел. По слухам, транспорт, на котором он летел, подбили. На этом транспорте у меня была еще пара приятелей, сэр... - Очень жаль, - сказал де Сойя. Они плавали в невесомости рядом со стиральной машиной. Капитан ухватился за фал и развернулся, чтобы посмотреть Грегориусу в глаза. - Как вы перенесли допрос, сержант? Грегориус пожал плечами: - Меня продержали на Пасеме несколько недель. Задавали одни и те же вопросы. Не поверили ни единому слову про то, что произошло на Роще Богов, - ни насчет той девки-киборга, ни насчет Шрайка. Потом, похоже, им надоело задавать вопросы, меня разжаловали в капралы и вернули на службу. - Простите меня, сержант. - Де Сойя вздохнул. - Я рекомендовал повысить вас в звании. - Он невесело усмехнулся. - И вот чего стоила моя рекомендация. Нам повезло, что нас не отлучили от Церкви и не казнили. - Так точно, сэр. - Грегориус бросил взгляд на звезды в иллюминаторе. - Нам явно не обрадовались, это вы верно заметили. - Он посмотрел на капитана. - А вы, сэр? Я слыхал, вас отправили в отставку? Де Сойя улыбнулся: - Да. Из боевых капитанов - в приходские священники. - Говорят, вас сослали на какой-то занюханный пустынный мирок, сэр. Дескать, там и мочу продают по десять марок бутылка. - Верно, - улыбнулся де Сойя. - Это моя родная планета. - Вот дерьмо! - Грегориус совсем смутился. - Прошу прощения, сэр. Я хотел... Ну, я не... ни за что... Де Сойя тронул его за плечо: - Не переживайте, сержант. Вы абсолютно правы. На этой планете действительно торгуют мочой - только по пятнадцать марок за бутылку. Не по десять. - Так точно, сэр. - На черной коже Грегориуса проступил румянец стыда. - Да, сержант... - Слушаю, сэр. - С вас пятнадцать "Радуйся, Мария" и десять "Отче наш" за непристойные выражения. Не забывайте, я по-прежнему ваш духовник. - Есть, сэр. - Сержант двинулся было к кубрику, но вдруг остановился. - Можно один вопрос, капитан? - Давайте. - У меня такое чувство, сэр, - пробормотал Грегориус, - что... В общем, ничего конкретного, но приглядывайте за своей спиной. - Ладно, - ответил де Сойя. Подождав, пока Грегориус вернется в кубрик и люк закроется, он направился к главному гравиколодцу. Следовало до старта лечь в свой саркофаг. В системе Пасема было полным-полно торговых кораблей, боевых звездолетов, орбитальных станций - Тор Гильдии торговцев, военные базы, терраформированные астероиды типа Кастель-Гандольфо, орбитальные "бидонвили" по низким ценам, куда слетались миллионы, лишь бы поближе к центру цивилизации - ведь жить на самой планете не всем по карману. Кроме того, там наблюдалась самая высокая концентрация личных космических средств передвижения. Вот почему Кендзо Исодзаки, исполнительный директор и председатель Исполнительного Совета панкапиталистической лиги независмых католических трансгалактических торговых организаций, желая побыть в одиночестве, взялся пилотировать личный челнок и шел тридцать два часа на высоком ускорении к внешнему кольцу системы. Даже выбрать челнок оказалось не слишком просто. Гильдия владела целой флотилией для перемещений внутри системы, но Исодзаки вполне допускал, что, несмотря на все принятые меры, на каждом челноке наверняка сидят "жучки". Сначала он предполагал арендовать грузовик, но потом рассудил, что его врагам - Ватикану, Священной Канцелярии, разведке Флота, "Opus Dei", соперникам внутри Гильдии и мало ли кому еще - ничего не стоит установить "жучки" на каждый из великого множества звездолетов Гильдии. В конце концов Исодзаки переоделся, загримировался, отправился в общественный док Тора, купил на месте древний хоппер и велел своему подпольному ИскИну в комлоге вывести корабль из оживленной зоны эклиптики. Хоппер шесть раз окликали имперские патрули, однако лицензия была в порядке, к тому же он направлялся к астероидам - перекопанным вдоль и поперек, но все равно привлекательным для отчаявшегося старателя, - посему без личного досмотра обошлось. Исодзаки злила эта мелодрама, бесцельная трата драгоценного времени. Можно было бы встретиться и у него в кабинете на Торе - если бы согласился второй. Но второй отказался, а Исодзаки в глубине души понимал, что ради этой встречи отправился бы и на Альдебаран. Через тридцать два часа после вылета с Тора хоппер убрал внутреннее силовое поле и разбудил пассажира. Бортовой компьютер, на редкость тупой прибор, ни на что другое не способный, выдал Исодзаки координаты и сведения о разработках, а нелегальный комлог тем временем сканировал пространство, выискивая корабли - в активном режиме или затаившиеся, после чего объявил, что сектор свободен. - Как же он сюда доберется, если тут нет кораблей? - спросил Исодзаки, размышляя вслух. - Иначе добраться невозможно, сэр, - отозвался комлог. - Если он здесь, что представляется крайне маловероятным... - Молчать! - цыкнул Исодзаки. Он сидел в пропахшем маслом полутемном блистере и глядел на зияющий жерлами шахт астероид в полукилометре от хоппера. Тем временем корабль сравнял скорость с астероидом, и знакомое пасемское звездное небо за астероидом начало вращаться. Если не считать астероида, вокруг не было ничего - только вакуум, космические лучи и пронзительная тишина. И тут в наружный шлюз постучали.

8

В то время, когда происходила передислокация войск, в то время, когда армады матово-черных звездолетов дырявили пространственно-временной континуум, в тот самый миг, когда Великого Инквизитора отправили на терзаемый Шрайком Марс, а исполнительный директор Гильдии торговцев летел на тайное рандеву в открытом космосе, я лежал беспомощный в постели, мучимый дикой болью в спине и животе. Боль - штука любопытная и обескураживающая. Мало что на свете способно столь бесцеремонно и столь решительно завладеть вашим вниманием, и мало о чем столь же скучно слушать или читать. Боль всепоглощающа. Поразительно неумолимая, она обладает всеподчиняющей силой. В часы агонии - и тогда, и потом - я пытался сосредоточиться на окружающем, думать о других вещах, говорить с людьми, даже повторял в уме таблицу умножения, но боль проникала во все уголки сознания, точно расплавленное железо - в трещины плавильного тигля. Я смутно осознавал происходящее - я на планете, которую комлог определил как Витус-Грей-Балиан Б; набирал воду из колодца, когда меня скрутила боль; подошла женщина в синем одеянии, синие ногти, открытые сандалии, и позвала на помощь других - в синих одеяниях, - они перенесли меня в дом, и я продолжал сражаться с болью на мягкой кровати. Там были и еще люди - женщина в синем платье и платке, молодой мужчина в синем костюме и в тюрбане и по крайней мере двое детей, тоже в синем. Эти добрые люди не только удовлетворились моими нечленораздельными извинениями и маловразумительными жалобами - они разговаривали со мной, клали на лоб влажные компрессы, успокаивали, сняли с меня ботинки, носки, жилет, заботились обо мне, ободряюще шепча что-то на своем странном языке, пока я пытался сохранить хоть крохи собственного достоинства, сражаясь с приступами боли. Прошло несколько часов - небо за окнами стало по-вечернему розовым, - и женщина, та, что первой подошла ко мне, сказала: - Гражданин, мы попросили местного священника-миссионера о помощи, и он отправился за доктором с имперской военной базы в Бомбасино. У военных почему-то не оказалось ни свободных скиммеров, ни других летательных аппаратов, поэтому священник и доктор... если доктор приедет... поедут вниз по реке - это пятьдесят пулов. Если повезет, они будут здесь еще до рассвета. Я понятия не имел, сколько в одном пуле метров - или километров - и сколько надо времени, чтобы проделать путь в пятьдесят пулов, я не знал даже, сколько в этом мире длится ночь, но от одной лишь мысли, что скоро настанет конец моим мучениям, на глаза мне навернулись слезы... и я прошептал: - Пожалуйста, мэм, не надо имперских врачей... Женщина положила мне на лоб холодную ладонь. - Так надо. В Лок Чайлд-Ламонде больше нет своего доктора. Вы можете умереть без медицинской помощи. Я застонал и перекатился на бок. Боль пронзила меня раскаленной проволокой. Я понимал, что доктор с базы сразу поймет, что я не отсюда, сообщит обо мне полиции или военным - если этого уже не сделал их "священник-миссионер", - и меня наверняка задержат и допросят. На сем моя миссия и закончится - полным провалом. Четыре с половиной стандартных года назад, отправляя меня в эту одиссею, старый поэт Мартин Силен поднял бокал шампанского и предложил тост за героев. Если бы он только знал, чем это обернется в действительности! А может, он знал? Ночь тянулась с леденящей медлительностью. То ко мне заглядывали две женщины - посмотреть, как я, - то дети в голубых платьицах (наверное, в ночных рубашках) таращились на меня из полутемного коридора. У девочки светлые волосы... и прическа совсем как у Энеи в ту пору, когда мы встретились, и ей было двенадцать, а мне - двадцать восемь стандартных лет. Мальчик - он младше девочки - очень бледный, голова выбрита. Всякий раз, заглядывая ко мне, он робко махал ручонкой. Когда боль отступала, я вяло махал в ответ. Уже рассвело, а врача все не было. Соленой мутью накатило отчаяние. Я не в силах выносить эту ужасающую боль еще час. Интуитивно я знал, что такие люди, как мои хозяева, давным-давно дали бы мне болеутоляющее, если б оно у них было. Я всю ночь пытался вспомнить, не осталось ли чего-нибудь подходящего в каяке. Нет, единственное, что я захватил из лекарств, - аспирин и средства дезинфекции. А против такой сокрушающей волны боли аспирин не поможет. Я решил, что, пожалуй, смогу продержаться еще десять минут. Они сняли браслет комлога и положили на полку у кровати. Можно попробовать скоротать время за разговором с комлогом. Я потянулся к полке, задыхаясь от накатившей боли... еще немного - получилось! - Нацепив браслет на запястье, я прошептал: - Биомонитор включен? - Да. - Я умираю? - Показатели жизнедеятельности критические, - сообщил комлог неизменно спокойным тоном. - Вы в шоке. Кровяное давление... - Он пустился перечислять технические подробности и перечислял их до тех пор, пока я не велел ему заткнуться. - Ты не выяснил, что со мной случилось? За приступами боли волнами накатывала тошнота. В желудке уже ничего не осталось, но позывы на рвоту не прекращались. - Состояние напоминает приступ при воспалении аппендикса. - Аппендицит... - Такие бесполезные придатки, как аппендикс, были давным-давно генетически удалены из человеческого организма. - Разве у меня есть аппендикс? Уже наступило утро... Шелест одежд в тишине дома... женщины уже несколько раз заглядывали ко мне. - Ответ отрицательный, - сообщил комлог. - Такого не бывает, если только это не генетические отклонения, в данном случае вероятность... - Помолчи, - прошипел я. В комнату вошли две женщины в голубом, а с ними - третья, выше, тоньше, явно не местная. В черном комбинезоне с крестом и кадуцеем - значком медицинских частей Имперского Флота на левом плече. - Доктор Молина, - представилась она, распаковывая маленький черный саквояж. - На базе все скиммеры на маневрах, мне пришлось добираться по реке на катере. - Она приложила одну присоску к моей груди. Вторую - к животу. - Вы, наверное, считаете, что я проделала этот путь исключительно ради вас. Так вот, вынуждена вас разочаровать: один из наших скиммеров потерпел аварию близ Кероа-Тамбат, в восьмидесяти километрах к югу отсюда, и мне нужно оказать раненым первую помощь. Ничего серьезного, синяки и ушибы да одна сломанная нога. Не отзывать же скиммер с маневров из-за такой ерунды. - Доктор Молина достала из саквояжа небольшой приборчик и подключила к присоскам. - А если вы из тех, что сбежали несколько дней назад с грузовика Гильдии, то ограбить меня все равно не удастся. Вы не получите ни денег, ни наркотиков. Снаружи, у двери, двое охранников. - Она надела наушники. - Итак, что с вами стряслось, молодой человек? Я покачал головой, заскрежетал зубами от очередного приступа боли и, когда смог, ответил: - Не знаю, доктор... Спина... И тошнит... Не обращая на меня внимания, доктор Молина изучала показания прибора. Внезапно она резко наклонилась и надавила мне слева на живот. - Больно? Я чуть не заорал. - Да, - сказал я, когда смог говорить. Она кивнула и повернулась к моей спасительнице в голубом. - Скажите священнику, который меня привез, чтоб принес большую сумку. Организм полностью обезвожен. Нужно подключить искусственное питание. А потом я введу ему ультраморф. И тут я понял: есть только боль, она над всем, превыше всего - превыше идеологий, честолюбивых устремлений, мыслей, эмоций; я знал это с детства, я видел, как умирала от рака моя мать. Есть только боль. И спасение от боли. Я готов сделать что угодно для этой разговорчивой и грубоватой женщины-врача. - Что со мной? Откуда эта боль? У доктора Молины был старинный шприц, в который она набрала из пузырька приличную дозу ультраморфа. Если бы даже она сказала мне, что я подхватил инфекцию и жить мне осталось несколько часов, - это не важно, все хорошо, только бы мне дали болеутоляющее. - Камень в почках. - Должно быть, на моем лице отразилось полнейшее непонимание, потому что доктор Молина пояснила: - Маленький камешек... Но слишком крупный, чтобы выйти самостоятельно... Возможно, кальциевый... У вас были в последние дни какие-нибудь проблемы с мочеиспусканием? Я постарался вспомнить. Да, иногда возникала боль и определенные затруднения, но я приписывал это тому обстоятельству, что слишком мало пью. - Были, но... - Камень в почках, - повторила доктор Молина, потирая мне левое запястье. - Так, укольчик сюда... - Укола я практически не почувствовал - что эта боль по сравнению с главной? Она подсоединила иглу к бутылке, в которой плескался физраствор. - Подействует через минуту. Потерпите, скоро ваши неудобства останутся позади. Неудобства?.. Я закрыл глаза - не хотелось, чтобы видели, что я плачу. Женщина, которая спасла меня, взяла мою руку в свои ладони. Боль начала отступать. Никогда в жизни ничего меня так не радовало, как это отсутствие боли. Словно приглушили наконец невыносимо громкий звук, и я обрел способность думать. Я снова стал собой, когда боль опустилась до привычного уровня ножевых ран и сломанных ног. С этим я мог справиться, не теряя достоинства. Женщина в голубом держала меня за руку. - Спасибо, - прошептал я растрескавшимися губами, сжимая ее ладонь. - И вам спасибо, доктор Молина. Врач наклонилась надо мной и легонько потрепала по щеке. - Вам нужно поспать, но сначала я хотела бы кое-что выяснить. Не засыпайте, пока не ответите на мои вопросы. Я кивнул, перед глазами все плыло. - Как вас зовут? - Рауль Эндимион. - Я вдруг понял, что не могу ей лгать. Должно быть, она подмешала в раствор "правдосказ". - Откуда вы, Рауль Эндимион? - Она держала свой диагностический прибор так, словно это был рекордер. - С Гипериона. Континент Аквила. Мой клан... - Как вы попали в Лок Чайлд-Ламонд на планете Витус-Грей-Балиан Б, Рауль? Вы - один из тех, кто бежал в прошлом месяце с грузовика Гильдии? - На каяке, - словно издалека услышал я свой голос. По телу разлилось приятное тепло. - Приплыл по реке на каяке. Через портал. Нет, я ниоткуда не сбегал... - Через портал? - озадаченно переспросила доктор Молина. - Что вы хотите сказать, Рауль? Что вы просто проплыли под ним, сначала вверх по реке, а затем вниз? - Нет. Я проплыл сквозь него. Из другого мира. Доктор Молина обменялась взглядом с женщиной в голубом. - Вы проплыли через портал из другого мира? То есть портал действует? И он перебросил вас сюда? - Да. - Откуда? - Левой рукой доктор считала мой пульс. - Со Старой Земли. Я прибыл с Земли. На мгновение я словно воспарил, блаженно-свободный от боли, а доктор тем временем вышла в коридор, поманив за собой женщину в голубом. До меня доносились обрывки разговора: - ...явно не все в порядке с головой... он не мог пройти через... галлюцинации... Старая Земля... Наверное, накачался наркотиками... один из беглецов... - Это говорила Молина. - Мы рады приютить его... - отвечала женщина в голубом. - Мы позаботимся о нем... - Здесь останется священник и один охранник... Когда в Кероа-Тамбат прибудет медскиммер, мы остановимся здесь, заберем его и доставим на базу... завтра или послезавтра... Не отпускайте его... Возможно, военная полиция... Пребывая наверху блаженства потому лишь, что боль ушла, я перестал сопротивляться и погрузился в ультраморфные сны. Мне снился наш разговор с Энеей несколько месяцев назад. Прохладная летняя ночь в пустыне, мы сидим под навесом у ее дома, пьем из кружек и смотрим, как на небе зажигаются звезды. Говорили мы об Ордене, и на все, что я ставил ему в упрек, у Энеи находилось, что возразить. Наконец я рассердился: - Тебя послушать, так это вовсе и не Орден тебя ловил и пытался убить. Можно подумать, что не имперские корабли гонялись за нами по спиральному рукаву и не они подстрелили наш звездолет на Возрождении-Вектор. Не окажись там портал... - Орден не гнался за нами, не стрелял в нас и не пытался нас убить, - тихо сказала девочка. - Всего лишь элементы Ордена. Мужчины и женщины, выполняющие приказы из Ватикана... или откуда-то еще, откуда там они их получают. - Ладно, - сказал я, все еще не в силах успокоиться, - пусть всего лишь [элементы этого] стреляли в нас и убивали... Секундочку... Что ты имела в виду? Что значит "из Ватикана или откуда-то еще"? По-твоему, есть еще другие, кто отдает приказы? Другие, не Ватикан? Энея передернула плечами. Движение грациозное, но меня это всегда приводило в бешенство. Одна из ее наименее приятных подростковых привычек. - Разве есть другие? - спросил я требовательно и куда более резко, чем имел обыкновение говорить с моим юным другом. - Всегда есть другие, - спокойно сказала Энея. - Рауль, они были правы, когда пытались отловить меня. Или убить. И во сне - как и наяву - я поставил чашку с чаем на пол и уставился на нее. - Ты говоришь, что ты... и я... что нас нужно поймать... или убить? Как зверей? И что они правы? - Конечно, нет. - Энея скрестила руки на груди. В холодном ночном воздухе от чашек поднимался пар. - Я хочу сказать, Орден был вправе - с их точки зрения - прибегнуть к экстраординарным мерам, чтобы остановить меня. Я покачал головой: - Что-то я не помню, чтобы ты говорила что-нибудь этакое, ради чего за тобой следовало высылать в погоню целую эскадру звездолетов. Знаешь, детка, самым еретическим твоим высказыванием была фраза, что любовь - движущая сила Вселенной, как гравитация или электромагнитное взаимодействие. Но это просто... - Чушь? - спросила Энея. - Демагогия, - поправил я. Энея улыбнулась и взъерошила свои короткие волосы. - Рауль, друг мой, не того, что я говорю, они страшатся. А того, что делаю. Чему учу... делая... прикасаясь... Я посмотрел на нее. Я уже почти забыл всю чепуху о Той-Кто-Учит в "Песнях" - эпической поэме Мартина Силена. Энея - и есть тот самый Мессия, чей приход описан в пророчествах старого поэта двести лет назад... или даже больше. Пока вроде бы ничто не указывало на то, что в Энее исполнится пророчество о новом Мессии... ничто - или почти ничто... она ведь вышла из Сфинкса в Долине Гробниц Времени на Гиперионе, и с чего бы вдруг Ордену неотступно преследовать и пытаться убить ее... и меня - того, кто оберегал ее на тернистом пути к Старой Земле. - Что-то я не слышал в твоих поучениях ничего такого еретического или уж очень опасного, - мрачно сказал я. - Впрочем, я также не заметил, что ты делала что-либо, представляющее угрозу этой их Священной Империи. Я всматривался в далекие огоньки Талиесинского братства. Пустыня кругом - пустыня и темнота ночи. И сейчас, в ультраморфном сне - и не во сне даже, а в воспоминании, - я словно видел себя со стороны, из темноты ночи наблюдая за происходящим в освещенной хижине. Энея покачала головой и отпила глоток чая. - Ты, может, и не видишь, Рауль, а они - видят. Они уже относятся ко мне как к заразе. И они правы... именно это я и есть - для Церкви я именно вирус, как в древности вирус иммунодефицита на Старой Земле или Красная Смерть, прокатившаяся после Падения по Окраине... Вирус, который проникает в каждую клетку организма и репрограммирует ДНК этих клеток... или хотя бы достаточное количество клеток, чтобы организм сбился с толку, стал слабеть... и погиб. В моем сне я парил над шатром Энеи, как ястреб в ночи, кружа в вышине среди чужих звезд над Старой Землей, и видел нас - девочку и мужчину, - сидящих при свете керосиновой лампы, как заблудшие души в затерянном мире, как, впрочем, оно и было. Еще два дня боль то захватывала, то отступала от меня, и я безвольно плыл по течению, то погружаясь в беспамятство, то приходя в себя, как лодка в океане. Я пил очень много воды - женщины в голубом приносили мне воду в стеклянных бокалах. Я брел до туалета и мочился через фильтр - хотел поймать камень, вызывающий эту дикую пульсирующую боль. Камня не было. И каждый раз я был вынужден возвращаться в кровать и ждать следующего приступа. И мне не приходилось ждать напрасно. Даже тогда я сознавал, что в этом весьма мало героики настоящего приключения. Перед уходом - доктор отправилась к месту аварии скиммера дальше по реке - мне дали понять, что и у охранника, и у приходского священника есть комы и что, если со мной возникнут проблемы, они немедля сообщат на базу. Доктор Молина уведомила, что мне будет очень плохо, если командованию Флота придется снять с маневров скиммер, чтобы экстренно доставить арестованного. Кроме того, она велела мне пить как можно больше воды и почаще мочиться. Если камень так и не выйдет, она поместит меня в тюремный лазарет на базе и разрушит камень ультразвуком. Она оставила четыре дозы ультраморфа женщине в голубом и ушла не попрощавшись. Охранник - лузианин средних лет, вдвое тяжелее меня, с игольником в кобуре и нейростеком на поясе - заглянул в комнату, сердито глянул и вернулся на пост у входной двери. Пора уже перестать называть главу дома "женщиной в синем". Первые несколько часов боли она была для меня только женщиной в синем - кроме того, что была моей спасительницей, конечно, - но уже в первый день я узнал, что зовут ее Дем Риа. Я узнал также, что ее главный брачный партнер - другая женщина, Дем Лоа, и еще есть молодой мужчина, третий в их брачной триаде, Алем Микайл Дем Алем; и что девочка-подросток, Сес Амбре, дочь Алема от предыдущего брака, а бледный мальчик, совсем лысый - которому на вид около восьми стандартных лет, - дитя этого союза, хотя я так и не выяснил, кто его биологическая мать... Его звали Бин Риа Дем Лоа Алем, и он умирал от рака. - Наш деревенский доктор, старейшина... он умер в прошлом месяце, и замены ему не нашлось... прошлой зимой отправил Бина в нашу больницу в Кероа-Тамбат, но они только назначили лучевую и химиотерапию и посоветовали надеяться на лучшее, - рассказывала Дем Риа, сидя у моей постели. В тот день Дем Лоа пристроилась рядом, на другом стуле с прямой спинкой. Я спросил о мальчике, чтобы не обсуждать собственные проблемы. Солнечный свет ложился густыми, красными как кровь мазками на глинобитные стены, и изысканные одежды женщин переливались всеми оттенками глубоких тонов кобальтовой сини. Кружевные занавеси дробили лучи на свет и тени, создавая диковинный узор. Мы болтали в промежутках между приступами боли. Спина болела так, словно по ней врезали тяжелой дубинкой, но это было еще вполне терпимо, если сравнивать с резким, пронизывающим ожогом боли, когда камень сдвигался. Доктор сказала, что боль - хороший признак, когда так болит, значит, камень движется. Постепенно основной очаг боли переместился в низ живота. Но доктор еще сказала, что, чтобы камень прошел, могут потребоваться месяцы, и это еще в том случае, если камень окажется достаточно маленьким, чтобы выйти самостоятельно. А многие камни, подчеркнула она, приходится распылять или удалять хирургическим путем... Я заставил себя переключиться и дальше обсуждать здоровье ребенка. - Лучевая и химиотерапия, - повторил я. Почему-то эти слова вызвали у меня отвращение. Словно Дем Риа сказала, что врач прописал мальчику пиявки. В Гегемонии знали, как лечить рак, но почти все генные технологии были утрачены после Падения. А что не было утрачено, стало чересчур дорогостоящим для повсеместного применения, когда Великая Сеть канула в небытие. Имперский торговый Флот возил грузы и товары между звездами - но это было медленно, дорого и слишком мало. Медицина была отброшена на несколько веков назад. Моя мать умерла от рака - она отказалась от лучевой и химиотерапии, которые ей предложили в клинике. Но зачем лечить смертельный недуг, если есть крестоформ? Можно умереть и воскреснуть здоровым. Крестоформ излечивал даже некоторые наследственные болезни. А смерть, как неустанно повторяла Церковь, - таинство, столь же сакральное, как и воскресение. Об этом можно молиться. Теперь любой может преобразить боль и отчаяние болезни и смерти в торжество искупительной жертвы Христа. До тех пор, разумеется, пока этот любой носит крестоформ. Я прокашлялся. - Э... у Бина нет... Ну, я хотел сказать... - Ночью, когда мальчик махал мне рукой, его рубашка распахнулась, приоткрыв хилую грудь без крестоформа. Дем Лоа покачала головой. Капюшон ее одеяния был из мерцающей переливчатой как шелк ткани. - Никто из нас еще не принял крестоформ. Но отец Клифтон... э-э-э... убеждает нас... Я мог только кивнуть. Боль в спине и в паху вернулась, пробежав как электрический ток по нервам. Пожалуй, мне следует разъяснить, что означали разные цвета в одежде жителей Лок Чайлд-Ламонда на планете Витус-Грей-Балиан Б. Дем Риа рассказывала, что сто лет назад те, кто сейчас живет по берегам реки, переселились из звездной системы 9352-й Лакайля. Их мир, когда-то называвшийся Горечь Сибиату, был реколонизирован имперскими религиозными фанатиками. Новые колонизаторы дали ей другое название - Неизреченная Милость - и принялись обращать местные культуры, пережившие Падение. Культура Дем Риа - миролюбивая, философская, ориентированная на взаимодействие всех членов сообщества - предпочла обращению эмиграцию. Двадцать семь тысяч человек пожертвовали свое состояние и рискнули жизнью, чтобы снарядить древний ковчег и доставить всех - мужчин, женщин, детей, домашних животных и все-все-все после сорока девяти лет холодного сна на Витус-Грей-Балиан Б, где после Падения не выжил никто. Народ Дем Риа называл себя Спектральной Спиралью Амуа, по названию эпической философской симфонической голо-поэмы Хэлпула Амуа. В поэме Амуа цвета спектра метафорически символизировали человеческие ценности. Спиральные сочленения, наслоения, синергии и столкновения служили зримым выражением конфликтов, этими ценностями создаваемых. Спиральная симфония Амуа исполнялась с музыкой, стихами и голографическими изображениями, все вместе олицетворяло философское взаимодействие. Дем Риа и Дем Лоа объяснили, что их культура заимствовала значения цветов у Амуа: белый - цвет чистоты, интеллектуальной честности и физической любви; красный - страсть, искусство, политические убеждения и храбрость; синий - интроспективные откровения музыки, математики, индивидуальная терапия помощи другим; изумрудно-зеленый - созвучие с природой, контакт с техникой, сохранение вымирающих видов; черный - цвет мистерий, и так далее. Тройной брак, непротивление и другие особенности культуры возникли частично из философии Амуа и в большей степени - из богатой общинной культуры народа Спирали, созданной на Горечи Сибиату. - Значит, отец Клифтон убеждает вас прийти в Церковь? - спросил я, когда боль немного отступила. - Да, - сказала Дем Лоа. Их супруг, Алем Микайл Алем, вошел в комнату и сел на подоконник. Он внимательно слушал, но говорил мало. - Ну а вы что? - Я осторожно повернулся. Я не просил дать мне ультраморф уже несколько часов. Скажу честно, мне страшно хотелось его попросить. - Если мы все примем крест, маленького Бина Риа Дем Лоа Алема отправят на базу в Бомбасино. Даже если они не смогут его вылечить, Бин вернется к нам... после... - Дем Риа опустила голову и спрятала руки в складках одежды. - Они не позволят принять крест только Бину? - догадался я. - Конечно... Они всегда стоят на том, что обратиться должна вся семья. Впрочем, это можно понять... Отец Клифтон очень расстроен, но он надеется, что мы примем Иисуса Христа и примем не слишком поздно... - А ваша дочь, Сес Амбре - ей бы хотелось стать христианкой? - спросил я и тут же понял: это слишком личное, о таком не спрашивают. Но мне было интересно, да и размышления об этой мучительной дилемме отвлекали от моей вполне реальной, но куда менее значимой боли. - Сес Амбре хочет стать возрожденной христианкой и полноправной гражданкой Священной Империи, - ответила Дем Лоа, поднимая голову. - Тогда ей позволят посещать церковную академию в Бомбасино или в Кероа-Тамбат. Она считает, что там ее ждут интересные брачные перспективы. Я раскрыл было рот, передумал, а потом все-таки сказал: - Но ведь тройной брак не... Разве Церковь позволит... - Нет, - сказал Алем. Он нахмурился, серые глаза смотрели грустно. - Церковь не допускает ни однополых, ни полигамных браков. Наша семья погибнет. Я заметил, как все трое обменялись взглядами... и в этих взглядах была такая любовь и такой страх потери, что это на долгие годы останется со мной. Дем Риа вздохнула: - В любом случае это неизбежно. И отец Клифтон прав... мы должны сделать это сейчас, ради Бина, а то дождемся: он умрет истинной смертью, мы потеряем его навсегда... и только потом примем крест. Уж лучше водить нашего мальчика на воскресную мессу и слушать, как он смеется, чем ходить в собор, чтобы поставить свечу за упокой его души. - Почему неизбежно? - удивился я. Дем Лоа пожала плечами. - Наше общество Спектральной Спирали зависит от всех его членов... Все витки и составляющие Спирали должны быть на своем месте, чтобы взаимодействовать, работать ради прогресса и добра. Но все больше и больше людей Спирали покидают свои цвета и принимают крестоформ. Ядро долго не продержится. Дем Риа коснулась моего локтя, как бы желая подчеркнуть то, что скажет дальше: - Все-таки они не сумели нас принудить. - Ее голос звучал как шелест ветра в кружеве занавесей за ее спиной. - Мы способны оценить и чудо воскрешения, но... - Она замолчала. - Но это очень тяжело, - договорила Дем Лоа, и ее ровный голос вдруг сорвался. Алем Микайл Дем Алем поднялся с подоконника, подошел к своим супругам и, опустившись на колени, невыразимо нежно коснулся запястья Дем Лоа, а другой рукой обнял Дем Риа. На мгновение они забыли все, и меня тоже, в своей любви и скорби. А потом вернулась боль, пронзила раскаленным копьем, проникая как лазер в спину и пах. Я громко застонал, не в силах удержаться. Трое разомкнули объятия, и Дем Риа протянула руку за шприцем с очередной дозой ультраморфа. Сон был все тот же - я лечу в ночи над Аризоной, внизу пустыня, я смотрю на себя и Энею: мы пьем чай и болтаем под навесом у ее домика, на этот раз разговор ушел далеко от воспоминания о нашем реальном разговоре той ночью. - Это как ты - вирус? - спросил я. - Как это так получается, что то, чему ты учишь, чему бы ты ни учила, - угроза для огромной могущественной Империи? Энея смотрела прямо перед собой, в черную пустоту, вдыхая ночные ароматы. И она не повернулась ко мне. - Знаешь, в чем главная ошибка в "Песнях" дяди Мартина, Рауль? - Нет, - сказал я. За прошедшие годы она уже сообщала о выявленных ошибках, пропусках и неверных предположениях - да и вместе мы обнаружили несколько во время путешествия на Старую Землю. - Их две, - тихо сказала Энея. В ночной пустыне раздался крик ястреба. - Первое - он верил тому, что сообщил моему отцу Техно-Центр. - Насчет того, что они - те, кто похитил Землю? - уточнил я. - Насчет всего, - поправила Энея. - Уммон лгал кибриду Джона Китса. - Почему? - удивился я. - Ведь они собирались уничтожить его. Наконец Энея повернулась ко мне: - Там была моя мать, чтобы записать разговор. И Центр знал, что она расскажет все старому поэту. Я задумчиво кивнул: - А он приведет это как достоверный факт. Но с какой стати им было лгать?.. - Вторая ошибка более серьезна, - не повышая голоса, перебила Энея. Небо на северо-западе по-прежнему чуть светилось. - Дядюшка Мартин верил, что Техно-Центр - враг человечества. Я поставил чашку на камень. - Ошибка? А что, ИскИны нам не враги? - Энея не ответила. Я принялся загибать пальцы. - Во-первых, из "Песней" следует, что Центр стоял за нападением на Гегемонию - за той атакой, которая привела к Падению. Не Бродяги, а именно Центр. Церковь это отрицает и винит во всем Бродяг. Ты хочешь сказать, что Церковь права, а старый поэт - нет? - Нет. Атаку спланировал Центр. - Миллиарды погибших... - Я чуть не плюнул от возмущения. - Гегемония уничтожена. Великая Сеть уничтожена. Мультилинии уничтожены... - Техно-Центр не обрубал мультилиний. - Ладно. - Я перевел дыхание. - Их обрубили некие загадочные сущности... Скажем, твои медведи, тигры и львы. Но ведь атаку-то организовал Центр... Энея кивнула и подлила себе чая. Я загнул второй палец. - Второе. Техно-Центр использовал порталы как каких-то космических пиявок, паразитирующих на человеческих нейронных сетях для их этого самого чертова проекта Высшего Разума - да или нет? Всякий раз тот, кто телепортировался... использовался... этими... этими самыми ИскИнами. Так или не так? - Именно так, - сказала Энея. - Третье. - Я загнул следующий палец. - В поэме Рахиль - дочь паломника Сола Вайнтрауба, которая пришла из будущего сквозь Гробницы Времени, - говорит о том времени, которое придет... - я процитировал, - "разразится последняя война между создателем Техно-Центра - Высшим Разумом - и человеческим духом". Это ошибка? - Нет. - Четвертое, - сказал я, начиная чувствовать себя последним идиотом, демонстрирующим упражнения по загибанию пальцев, но к этому моменту я уже был достаточно зол, чтобы продолжить. - Разве Центр не признался твоему отцу, что создал его... создал кибрид Джона Китса... только как приманку для - как они это называли? - эмпатической составляющей человеческого Высшего Разума, который, как предполагалось, возникнет когда-нибудь в будущем? - Так они говорили, - согласилась Энея, потягивая чай. Похоже, все это ее забавляло. А я еще больше озлился. - Пять. - Я загнул последний палец на правой руке, теперь я показывал ей кулак. - Разве не Центр - о черт!.. - не Центр приказал Ватикану поймать и убить тебя на Гиперионе, на Возрождении-Вектор, на Роще Богов... половину пути по спиральному рукаву? - Да, - спокойно сказала Энея. - И разве не Центр, - сердито продолжал я, напрочь забыв про счет на пальцах и про то, что мы, собственно, говорим об ошибках старого поэта, - создал эту особь женского пола... эту... эту тварь... ведь она отрубила бедному А.Беттику руку на Роще Богов и, не вмешайся тогда Шрайк, унесла бы твою голову в сумке? - Я погрозил неизвестно кому кулаком, так я был зол. - Разве не этот сраный Центр пытался прикончить меня заодно с тобой и, наверное, таки прикончит, если у нас хватит дури когда-либо опять сунуться в пространство Ордена? Энея кивнула. Я почти задыхался, как после спринтерской дистанции. - Ну и? - неубедительно закончил я, разжимая кулак. Энея коснулась моего колена - и, как всегда, меня словно током дернуло. - Рауль, я не утверждала, что Центр не замышляет всякие пакости. Я всего лишь сказала, что дядюшка Мартин ошибался, изображая его врагом человечества. - Но если все это правда... - Я в ошалении замотал головой. - Это элементы Техно-Центра напали на Гегемонию перед Падением, - пояснила Энея. - Мы знаем, - ведь мой отец побывал там с Уммоном, - что Техно-Центр не пришел к согласию по многим вопросам. - Но... - начал я. Энея подняла руку, и я умолк. - Они использовали наши нейронные сети для создания своего проекта Высшего Разума, но ни из чего не следует, что это повредило людям. Ну и ну! Вот это объяснение - при мысли о том, что ИскИны используют человеческие мозги как нейронную пузырьковую память, меня чуть не вывернуло наизнанку. - Они не имеют права! - Конечно, нет, - согласилась Энея. - Им бы следовало спросить разрешения. И что бы ты сказал? - Что?! Трахнуть себя в задницу! Вот что! - завопил я, тут же осознав всю абсурдность подобного пожелания применительно к ИскИнам. Энея улыбнулась. - Ты должен помнить, что мы использовали их ментальную энергию для наших собственных целей больше тысячи лет. Не думаю, что мы спрашивали позволения их предков, когда создали первый кремниевый ИскИн... или первый магнито-пузырьковый... или на основе ДНК. - Это совсем другое. - Я сердито отмахнулся. - Ну да, конечно. Группа ИскИнов, носящая прозвище Богостроителей, создала для людей немало проблем в прошлом и еще создаст в будущем - включая попытку убить нас с тобой, - но они всего лишь часть Техно-Центра. Я покачал головой. - Не понимаю, детка, - сказал я уже немного мягче. - Ты действительно утверждаешь, что есть плохие ИскИны и хорошие ИскИны? Ты что, забыла - они же на самом деле рассматривали вариант полного уничтожения человеческой расы! И они ведь это сделают, даже если мы попробуем им помешать. Ну так и что, по-твоему, они не враги человечества? Энея опять коснулась меня. В темных глазах читалась тревога. - Не забывай, Рауль, человечество уже было близко к самоуничтожению. Капиталисты и коммунисты готовы были взорвать Землю, а ведь тогда была только одна планета. И ради чего? - Ну да, - вяло согласился я, - но... - А Церковь и сейчас готова уничтожить Бродяг. Это геноцид... и мало того - геноцид в невиданных доселе масштабах. - Ну... Церковь... да и многие другие... не считают Бродяг человеческими существами. - Ерунда! - возразила Энея. - Они человеческие существа. Они эволюционировали из людей со Старой Земли, как и ИскИны Техно-Центра. Все три расы - сироты в грозу. - Все три расы... - повторил я. - Господи Боже, Энея, ты что, причисляешь Техно-Центр к человечеству? - Мы сами создали их, - кротко сказала она. - Поначалу мы применяли человеческие ДНК для увеличения вычислительной мощности ИскИнов. Мы привыкли к роботам. Они создали кибридов из ДНК человека и ИскИнов. И сейчас у власти человеческое сообщество - и вся слава, вся власть принадлежит ему, потому что оно установило завет с Богом... - человеческим Высшим Разумом. Быть может, в Техно-Центре аналогичная ситуация - я имею в виду власть Богостроителей. Я ошарашенно уставился на нее. Я ничего не понимал. Энея положила обе руки на мое колено. Я чувствовал заряд ее прикосновения через ткань брюк. - Рауль, ты помнишь, что сказал ИскИн Уммон второму кибриду Китса? Этот фрагмент "Песней" достоверен. Уммон говорил буддийскими коанами... или по крайней мере это звучит так в интерпретации дядюшки Мартина. Я закрыл глаза, припоминая эту часть эпической поэмы. Давно, очень давно мы с бабушкой сидели у костра и по очереди читали поэму наизусть. Энея начала произносить слова, едва они всплыли в моей памяти. - Вот что сказал Уммон второму кибриду Китса: [Ты должен понять/ Китс/ единственным выходом для нас было создание гибрида/ Сына Человека/ Сына Машины\\ И это прибежище должно быть таким привлекательным/ чтобы беглое Сопереживание даже не смотрело на прочие обиталища\ Сознание почти божественное какое только могли предложить тридцать человеческих поколений/ воображение свободно странствующее через пространство и время\\ И благодаря этим дарам и соответствиям/ образовать связь между мирами/ которая позволила бы этому миру ладить с обеими сторонами] Я потер щеку и задумался. Ночной ветерок шевелил брезентовый полог шатра и доносил дурманящие запахи пустыни. Чужие звезды светили у горизонта над старыми горами Старой Земли. - Эмпатия, по общему мнению, исчезнувшая составляющая человеческого ВР, - медленно проговорил я, словно разгадывая загадку. - Часть нашего эволюционировавшего сознания, вернувшаяся назад во времени. - Энея посмотрела на меня. - Под гибридом разумелся кибрид Джона Китса. Сын Человека и Машины. - Нет, - тихо возразила Энея. - Это вторая ошибка дядюшки Мартина. Кибриды Китса не были созданы, чтобы стать прибежищем для Сопереживания в этот период. Они были созданы, чтобы стать орудием слияния Техно-Центра и человечества. Короче, чтобы появился ребенок. Я посмотрел на ее маленькие детские руки. - Значит, ты - "сознание почти божественное, какое только могли предложить тридцать человеческих поколений"? - Энея пожала плечами. - И у тебя есть "воображение, свободно странствующее сквозь пространство и время"? - Оно у всех людей есть, - сказала Энея. - Разница в том, что я - в мечтах или в воображении - вижу то, что действительно случится. Помнишь, я сказала тебе, что помню будущее? - Угу. - Вот сейчас я вспомнила, что через несколько месяцев тебе приснится наш разговор. Ты будешь лежать в постели - с ужасной болью - на планете с очень сложным названием, и вокруг тебя будут люди в голубом... - Чего-чего? - Не бери в голову. Это обретет смысл, лишь когда наступит. Все невероятности исполняются, когда волны вероятности коллапсируют в событие. - Энея, - услышал я собственный голос, поднимаясь над пустыней все выше и выше, и увидел далеко внизу маленькие фигурки - себя и девочку, - скажи мне, в чем твой секрет?.. Что делает тебя мессией, этой "связью между мирами"?.. - Хорошо, Рауль, хорошо, любимый... - Она вдруг превратилась во взрослую женщину - за мгновение до того, как я поднялся слишком высоко на крыльях сна, чтобы различать детали или слышать. - Я скажу тебе. Слушай.

9

К моменту перехода в пятую систему Бродяг эскадра "Гидеон" уже уверенно била на поражение. Еще из курса военной истории отец капитан де Сойя знал, что почти все бои в космосе, которые велись не ближе одной второй АЕ от планеты, луны, астероида или стратегической точки пространства, начинались только в обусловленном месте. И, насколько он помнил, примерно так же все обстояло уже до Хиджры на Старой Земле - как правило, великие морские сражения проходили в виду суши в тех же акваториях; если что и менялось с течением времени, так это сами корабли - от греческой триремы до стальных линкоров. Но с появлением авианосцев все изменилось: штурмовики дали возможность наносить удары далеко в море - это уже были совсем не те легендарные морские сражения, когда крейсеры вели обстрел с дистанции прямой видимости. И когда это произошло - а тогда даже еще не пришло время управляемых снарядов, тактических боеголовок и энергопушек, - морские волки Старой Земли начали тосковать по залпам и абордажам. И в космической войне вернулись к принципу ведения боя в обусловленном месте. Великие сражения эпохи Гегемонии - давние междоусобные войны с генералом Горацием Гленнон-Хайтом, столетия войны между мирами Гегемонии и Роями Бродяг, - как правило, велись вблизи планет или космических порталов. А дистанции между противниками были до смешного малы - сотни тысяч километров, а зачастую и десятки тысяч, впрочем, бывало и того меньше, - и это при том, что до места битвы - световые годы и парсеки. Но это было необходимо, поскольку на то, чтобы преодолеть одну астрономическую единицу, у света уходило восемь минут, у ракет, даже с максимальным ускорением, намного больше, а погоня и сама стычка длились иногда не один день. Спин-звездолеты легко уворачивались от ракет, а наложенные Церковью ограничения на применение ИскИнов существенно затрудняли задачу. Поэтому уже многие столетия космические битвы велись по издавна заведенному правилу - эскадры прыгали в нужный сектор пространства, где обнаруживали готового к обороне противника, перемещались на расстояние поражения, обменивались разящими ударами и отступали на подготовленные позиции, освобождая дорогу подкреплениям, - или гибли, если отступать было некуда, а победитель торжествовал и подбирал трофеи. Технически те корабли, на которых де Сойя служил раньше, были, конечно, не так совершенны, да и скорости гораздо ниже, но они имели мощное тактическое преимущество над крейсерами класса "архангел". На воскрешение после криогенной фуги требовались в худшем случае часы, а в лучшем - минуты, а это значит, что капитан и экипаж звездолета с двигателем Хоукинга готов к бою сразу после выхода из состояния С-плюс. А на "архангелах", даже с папским разрешением на ускоренный - и опасный - двухдневный цикл воскрешения, - требовалось как минимум пятьдесят стандартных часов, прежде чем экипаж будет в состоянии сражаться. Теоретически это давало огромное преимущество обороняющимся. Теоретически Орден мог бы оптимизировать применение кораблей с двигателями Гидеона - например, отправлять аппараты без команды, пилотируемые ИскИнами, во вражеское пространство. Они учиняли бы там бойню и прыгали обратно, прежде чем противник успеет что-либо понять. Но такая теория здесь неприменима. ИскИны, способные на решение таких неопределенных логических задач, никогда не будут разрешены Церковью. Но это все не важно, главное, что Имперский Флот разработал-таки стратегию нападения с учетом требований воскрешения таким образом, чтобы не дать противнику никаких преимуществ. Короче говоря, теперь никаких сражений по правилам. "Архангелы" должны были обрушиться на врага, как разящая десница Господня, - и именно это они сейчас и делали. Первые три вторжения эскадры "Гидеон" в пространство Бродяг осуществлялись по стандартному плану: первым совершал переход "Гавриил", корабль капитана Стоун, и жестко тормозил в системе - лакомая приманка для всех электромагнитных, нейтронных и прочих зондов дальнего радиуса действия. Ограниченных возможностей бортовых ИскИнов хватило для распознавания местоположения и типа всех объектов - и оборонительных позиций, и центров сосредоточения населения - при одновременном слежении за медленным перемещением в системе военных транспортных кораблей Бродяг. Через тридцать минут "Уриил", "Рафаил", "Ремиил", "Сариил", "Михаил" и "Рагуил" совершали переход в систему. Сбросив скорость до трех четвертых световой, эскадра все равно летела как пуля по сравнению с черепашьими скоростями факельщиков Бродяг. Получив с "Гавриила" информацию и параметры цели по узконаправленному лучу, эскадра открывала огонь из оружия, неподвластного ограничениям световых скоростей. Модифицированные гиперкинетические ракеты Хоукинга возникали словно из небытия среди вражеских кораблей и над населенными центрами - некоторые поражали цели, другие взрывались в точно рассчитанных точках, устраивая плазменные либо термоядерные взрывы. В то же время в намеченные секторы посылались зонды, которые выходили в реальное пространство и атаковали врага лазерами, уничтожая все и вся в радиусе сотен тысяч километров. Кроме того, и это было самое страшное, крейсера использовали нейродеструкторы, которые словно невидимые серпы косили врагов подобно неумолимой карающей деснице Господа. В мгновение ока плавились и сгорали несчетные триллионы нервных клеток. Десятки тысяч Бродяг погибали, так и не узнав, что на них напали. А затем эскадра выходила в реальный космос и приближалась к останкам вражеских укреплений, чтобы нанести последний удар.

x x x

Каждая из семи звездных систем зондировалась управляемыми ракетами, и только если присутствие Бродяг подтверждалось, намечались главные цели и давался сигнал к атаке. Каждая, из семи звездных систем имела свое название - обычно буквенно-цифровое по Новому общему каталогу, но штаб на "Урииле" назвал их по именам семи главных ветхозаветных демонов. Отцу капитану де Сойе вообще казалось, что это уж чересчур, вся эта каббалистика - семь архангелов, семь главных целей, семь главных демонов, семь смертных грехов. Но вскоре он привык. Системы назвали так: Бельфегор (праздность), Левиафан (зависть), Вельзевул (чревоугодие), Сатана (гнев), Асмодей (похоть), Маммона (алчность) и Люцифер (гордыня). Бельфегор - система красного карлика - напомнила де Сойе звездную систему Барнарда, но вместо прелестного, полностью терраформированного Мира Барнарда у Бельфегора была единственная планета - безымянный газовый гигант. А вокруг этого безымянного газового гиганта вращались цели - заправочные станции для факельщиков Роев, гигантские танкеры, доставлявшие газ с планеты на орбиту, доки и орбитальные верфи. Де Сойя атаковал без колебаний, превратив все объекты в орбитальную лаву. Эскадра "Гидеон" обнаружила, что почти все крупные населенные пункты дрейфуют за газовым гигантом в троянских точках - множество маленьких орбитальных лесов, а в них десятки тысяч адаптировавшихся к космосу "ангелов". Почти все они раскрыли в слабом, красном свете солнца силовые крылья, отчаянно пытаясь спастись. Семь "архангелов" обратили в прах хрупкие экосистемы, уничтожили все леса, все астероиды, все водяные кометы, и летящие "ангелы" сгорели в пламени, как мотыльки. Вторая система. Левиафан, вопреки столь выразительному названию - звезда класса В типа Сириуса едва ли с дюжиной астероидов Бродяг, жавшихся поближе к бледному пламени. Здесь не было явно военных целей, которые де Сойя так охотно атаковал в системе Бельфегора: астероиды никак не защищены - возможно, здесь даже находились родильные дома: в полых внутри скалах поддерживалось давление и создавалась приемлемая среда для тех, кто предпочел не адаптироваться к вакууму и жесткой радиации. Сметя все "лучами смерти", эскадра "Гидеон" проследовала дальше. Третья система, Вельзевул, - красный карлик типа Альфы Центавра: ни планет, ни колоний, одна-единственная база во тьме, в тридцати астроединицах от солнца. Там заправлялись и ремонтировались пятьдесят семь кораблей Роя. Тридцать девять боевых кораблей, от крохотных разведчиков до линкоров класса "Орион", ринулись на эскадру "Гидеон". Сражение продолжалось две минуты восемнадцать секунд. Все пятьдесят семь кораблей Бродяг и комплекс военной базы превратились в облако газа. Ни один "архангел" не получил повреждений. Эскадра двигалась дальше. Четвертая система. Сатана, - никаких кораблей, только колонии для выращивания потомства, протянувшиеся до облака Оорта. В этой системе эскадра задержалась на одиннадцать дней, предавая огню ангелов Люцифера. Пятая система, Асмодей, центрированная приятным оранжевым карликом класса К, что-то вроде Эпсилона Эридана. Здесь на защиту населенного пояса астероидов выплеснулись волны внутрисистемных факельщиков. Факельщики были уничтожены с минимальными энергопотерями. "Гавриил" сообщил о наличии восьмидесяти двух заселенных астероидов, численность населения оценивалась примерно в полтора миллиона адаптированных и неадаптированных Бродяг. Восемьдесят один астероид был уничтожен или обработан с огромного расстояния нейродеструкторами. А потом адмирал Алдикакти отдала приказ высадить десант. Эскадра "Гидеон" сбрасывала скорость по вытянутой эллиптической траектории, которая привела их через четыре дня к поясу астероидов и к тому самому, единственному, оставшемуся. Радар показал, что астероид кружится и кувыркается совершенно беспорядочно - лишь богам хаоса понятно, по какой модели, но что он вращается вокруг своих осей. Зондирование показало, что астероид внутри полый и что там находится не менее десяти тысяч живых особей. Они обнаружили родильный дом Бродяг. На эскадру попытались напасть шесть безоружных хопперов. С расстояния в восемьдесят шесть тысяч километров "Уриил" превратил их в плазму. Тысяча "ангелов" - некоторые с оружием малой мощности или с винтовками - расправили крылья и полетели к кораблям Имперского Флота длинными галсами на гребне солнечного ветра. Но их скорость была слишком мала... Сжечь их предоставили "Гавриилу". "Архангелы" обменялись сообщениями по направленному лучу. "Рафаил" и "Гавриил" подтвердили приказы и приблизились к безмолвному астероиду на тысячу километров. Открылись шлюзы, и в лучах желтого карлика двенадцать крохотных фигурок - по шесть с каждого корабля - устремились к скале. Сопротивления не было. Солдаты обнаружили два загерметизированных шлюза. Они синхронно взорвали внешние двери и по трое проникли внутрь. - Благословите, отец, ибо я согрешил... Последний раз я исповедовался два стандартных месяца назад. - Продолжайте. - Отец, сегодняшняя акция... Это беспокоит меня. - Да? - Так нельзя... Отец капитан де Сойя молчал. Он наблюдал за ходом операции и видел сержанта Грегориуса по виртуальным тактическим каналам. Он переговорил с людьми после задания. И сейчас он приготовился выслушать все это еще раз в сумраке конфессионала. - Продолжайте, сержант. - Есть, сэр! - ответил Грегориус из-за перегородки. - Я хотел сказать, отец... - Сержант шумно вздохнул. - Мы не встретили сопротивления. В смысле, я и мои ребята. Мы поддерживали связь по лучу с отделением сержанта Клюге с "Гавриила". А также, разумеется, с генералами Барнс-Эйвне и Учикавой. Де Сойя в своей части кабинки конфессионала хранил молчание. Кабинка была сборной, ее разбирали, когда шли в форсированном режиме или на боевых позициях, то есть большую часть времени, но сейчас здесь, как в настоящих конфессионалах, пахло деревом, потом, бархатом и грехом. Отец капитан имел время ощутить это, до последнего разгона перед точкой перехода в шестую систему Бродяг - Маммону - оставалось еще полчаса. Он предоставил команде время для исповеди, но откликнулся только сержант Грегориус. - Когда мы приземлились, сэр... отец... я отправил парней к южному шлюзу, мы так делали на виртуальных тренажерах. Мы взорвали шлюз как нечего делать, а потом включили силовые экраны, на случай, если вдруг засада. Де Сойя кивнул. Боевые скафандры швейцарских гвардейцев - лучшее, что есть в человеческой вселенной, они действовали в воде и воздухе, выдерживали вакуум, жесткое излучение, энергетический залп и взрыв мощностью до килотонны. А в новых скафандрах - еще и встроенные силовые поля, которые питаются от силовых полей звездолетов. - Ну и... они на нас напали... эти Бродяги, отец, они сражались в лабиринте туннелей, в темноте. Среди них и эти - адаптированные к космосу существа, сэр, "ангелы", только со сложенными крыльями. Но больше обычных людей в комбинезонах... о броне и говорить-то смешно... В нас стреляли из винотовок и лучеметов, но у них-то обычные очки ночного видения, значит, мы и заметили их первыми, с нашими-то фильтрами. - Грегориус опять тяжело вздохнул. - Через пару минут мы прорвались дальше, во внутренние помещения. Все, кто пытался остановить нас в туннелях, так там и остались... Де Сойя молча слушал. - А внутри... Ну... - Грегориус прокашлялся. - Оба отделения взорвали внутренние шлюзы одновременно, сэр... и северный, и южный сразу. Передатчики, которые мы оставили за собой в туннеле, здорово поддерживали связь по лучу, значит, мы и были все время на связи и с Клюге, и с кораблями. На внутренних шлюзах была аварийная система - так мы и думали, и ее тоже взорвали, и страховочные мембраны следом... Внутри астероид полый... мы это, знали, конечно... но я еще никогда не был внутри родильного астероида, отец... Надо же, беременная скала... Де Сойя слушал. - Он был эдак километр в поперечнике, и полно этих самых гравитационных башенок, которые занимали много места. Изнутри форма примерно такая же, как снаружи... - Картофелина, - подсказал отец капитан де Сойя. - Точно, сэр. Куда ни глянь, всюду ямы какие-то... Пещер полно и гроты там всякие... ну прям берлоги беременных Бродяг... Де Сойя кивнул и посмотрел на свой хронометр: интересно, доберется ли обычно немногословный сержант в этом перечне до осознания своих грехов? Вот-вот уже надо будет складывать конфессионал перед прыжком. - Для Бродяг, отец, это, ну как... конец света, должно быть... Астероид разгерметизировался, воздух улетает, как вода через дырку в ванной, кругом какие-то ошметки, Бродяг швыряет в разные стороны, как опавшие листья... У нас были включены наружные наушники, сэр... такой грохот, что голова раскалывается, - и тут вой ветра, и вопли Бродяг, треск, будто от молний, взрывы плазменных гранат, эхо... оно не стихало долго-долго. Оно было громким, отец. - Да, - сказал из темноты отец капитан де Сойя. Сержант Грегориус помолчал. - Как бы то ни было, отец, а приказано было доставить по два экземпляра всего - взрослых мужчин, мутировавших и нет; женщин, беременных и нет; пару детишек обоего пола и пару младенцев... Мы принялись за дело, парализовывали и оттаскивали... Сила тяжести внутри была где-то в одну десятую g, как раз хватало, чтобы мешки с телами лежали там, куда их положишь... Молчание. Де Сойя хотел было заговорить и завершить исповедь, но сержант Грегориус прошептал через разделяющую темноту: - Простите, отец. Я знаю, что вам это все известно, но... Понимаете... В общем, тут я и сломался. Почти все обычные Бродяги, не мутанты, уже мертвы или умирают, кто от декомпрессии, кто от ран. Мы не пользовались нейродеструкторами. Ни я, ни Клюге ничего не говорили своим парням - просто никому и в голову не пришло пользоваться ими. А Бродяги-мутанты превратились в "ангелов", их тела вдруг засверкали, когда они включили свои силовые экраны. Конечно, крылья они развернуть в туннелях не могли, да и толку от них было чуть... ни света, ни солнечного ветра, и сила тяжести чересчур велика... но все равно... Некоторые пытались использовать крылья как оружие. Сержант издал странный звук, который при желании можно было бы принять за смешок. - У нас были силовые экраны класса "четыре", а они нападали на нас со своими стрекозиными крылышками... Мы их сожгли, потом нас отправили по трое из каждого отделения обратно с добычей, и мы с Клюге повели остальных вычищать пещеры... Де Сойя слушал. На исповедь оставалось меньше минуты. - Мы знали, что это родильный астероид, отец. Мы знали... все знают... что Бродяги, даже те, которые запустили к себе внутрь машины и перестали быть людьми... что они так и не научились рожать и выкармливать детей в невесомости... Мы знали, что это родильный астероид, когда лезли внутрь... Прошу прощения, отец... Де Сойя хранил молчание. - Но даже так, сэр... Эти пещеры сильно напоминали дома... кровати, колыбели, видеоблоки, кухни... мы и не думали, что у Бродяг может быть такое... Но больше всего пещер были как... - Ясли, - докончил капитан де Сойя. - Так точно, сэр. Ясли. Крошечные кроватки, а в них лежали малыши... Не какие-нибудь там уроды, сэр, не чудовища, не те бледные крылатые твари, с которыми мы сражались, не "ангелы Люцифера"... просто обыкновенные малыши... Их там были сотни, нет, тысячи... Пещера за пещерой... Во многих комнатах они погибли от декомпрессии, кого-то разорвало на кусочки, кто-то просто умер, задохнулся. Но некоторые пещеры оставались герметичными. Мы взрывали шлюзы и проникали внутрь. Матери... беременные женщины с распущенными волосами... они бросались на нас, царапались и кусались, отец... Мы не обращали на них внимания - все равно: или вынесет из пещеры в туннель, или задохнутся... Но дети... в своих крошечных пластиковых респираторах... - Инкубаторах, - поправил капитан деСойя. - Так точно, - устало отозвался сержант Грегориус. - Мы связались с кораблями, спросили, что нам делать с этой кучей детишек в инкубаторах... И генерал Барнс-Эйвне приказала... - ...продолжать, - прошептал отец капитан де Сойя. - Так точно, сэр... И мы... - ...выполняли приказ, сержант. - Мы истратили на ясли все гранаты до последней, отец. А потом пошли в ход винтовки. Комната за комнатой, пещера за пещерой. Пластик плавился... Одеяла вспыхивали... Наверно, туда подавался чистый кислород - малыши взрывались как гранаты... Нам пришлось включить экраны, и все равно... Я целых два часа отчищал скафандр... Но много инкубаторов не взорвалось, они пылали, как сухое дерево, как факелы, со всем, что в них было, словно в печке... Воздуха уже не осталось, абсолютный вакуум, но в инкубаторах атмосфера еще была... и мы отключили наружные наушники. Все как один. Но все равно мы слышали плач и крики - сквозь силовые поля, сквозь шлемы... Я до сих пор их слышу, святой отец... - Сержант... - Да, сэр? - Вы выполняли приказ, сержант. Мы все выполняли приказ. Его Святейшество уже давно объявил, что Бродяги променяли свою человеческую сущность на наноустройства, на мутации с хромосомами... - Но эти крики, отец... - Сержант! Ватиканский Собор и Его Святейшество постановили, что крестовый поход необходим - само существование человечества под угрозой, - необходим ради спасения от Бродяг. Есть приказ. И вы его выполняли. Мы солдаты, сержант. - Да, сэр, - прошептал Грегориус. - У нас нет времени, сержант. Мы поговорим об этом позже. А сейчас я налагаю на вас епитимью... не за то, что вы как солдат исполняли приказ, а за то, что позволили себе усомниться. Пятьдесят "Аве Мария" и сто "Отче наш", сержант... И молитесь, молитесь, как следует, чтобы понять... - Да, отец. - А теперь говорите, что вы искренне раскаиваетесь... поторопитесь, сержант. Когда до него из-за перегородки донесся торопливый шепот, отец капитан де Сойя поднял руку в благословении и произнес формулу отпущения грехов: - Ego te absolvo... Восемь минут спустя отец капитан и экипаж "Рафаила" лежали в своих саркофагах. Звездолет разогнался и совершил прыжок в систему Маммоны. После мгновенной смерти экипаж ожидало долгое и мучительное воскрешение. Великий Инквизитор умер и отправился в Ад. Это была лишь вторая его смерть и второе воскресение, и ни то, ни другое не привело его в восторг. И Марс на самом деле оказался Адом. Джон Доменико кардинал Мустафа и его свита в количестве двадцати одного человека - чиновники Священной Канцелярии и служба безопасности, включая личного помощника Великого Инквизитора, незаменимого отца Фаррелла, - прибыли в систему Старой Земли на новом "архангеле". Перед началом работы на Марсе на восстановление сил после воскрешения было отпущено целых четыре дня. Великий Инквизитор получил уже достаточно информации о красной планете, чтобы у него сложилось вполне твердое убеждение: Марс - это Ад. - На самом деле, - возразил отец Фаррелл, когда Великий Инквизитор поделился с ним выводом, что Марс и есть Ад, - тут больше подойдет другая планета системы, Венера... Там все плавится и кипит, чудовищное давление, озера жидкого металла, страшные ветры и ураганы... - Заткнись, - сказал Великий Инквизитор и вяло махнул рукой. Марс... Первый мир, колонизированный людьми, несмотря на низкий рейтинг (2,5 по старой шкале Сольмева)... Здесь была проведена первая попытка терраформирования, и, соответственно, первая провальная попытка терраформирования... После того как Старая Земля ухнула в черную дыру, Марс обходили стороной - из-за двигателя Хоукинга, из-за Хиджры, из-за того, что никто не хотел жить на этой ржаво-красной планете, когда в галактике почти бесконечное множество миров с более здоровым и приятным климатом. Века после гибели Старой Земли Марс был таким захолустьем, что его даже не включили в Великую Сеть - этот пустынный мир мог, пожалуй, заинтересовать только изгнанников с Новой Палестины (легендарный полковник Федман Кассад, как с удивлением узнал Мустафа, родился в одном из лагерей палестинских беженцев) и дзен-гностиков, возвращавшихся на равнину Эллада, чтобы возродить учение магистра Шредера. Лет сто все вроде бы шло к тому, что вторая попытка терраформирования будет удачной - гигантские котлованы стали морями, в долине Маринер разрослись целые чащи циклазоидных папоротников, но энтропия победила, и наступил следующий ледниковый период. Во времена расцвета Великой Сети Флот Гегемонии принес на красную планету порталы и создал в недрах исполинского вулкана Олимп Офицерскую Школу ВКС. Почти полная изоляция Марса от торговли и культуры Сети вполне устраивала ВКС, и вплоть до Падения планета так и оставалась военной базой. После Падения остатки ВКС установили на Марсе военную диктатуру - так называемую Марсианскую Военную Машину, - распространявшую свое влияние до Центавра и Тау Кита; это могло бы стать зародышем второй галактической империи, если бы не вернулся Орден. Имперский Флот быстро расправился с марсианским, загнал Военную Машину в пределы системы Старой Земли, а полководцы попрятались на древних орбитальных базах ВКС и в туннелях Олимпа. Военные базы Священной Империи обосновались в поясе астероидов и на спутниках Юпитера, а на Марс высадили миссионеров и губернатора, дабы усмирить красную планету. Тут-то и выяснилось, что на Марсе так мало жителей, что и обращать в истинную веру и управлять собственно некем. Воздух холодный и разреженный, большие города разрушены, вовсю свирепствуют пылевые бури, в ледяных пустынях мрут от эпидемий последние горстки кочевников - все, что осталось от великой расы марсиан; и теперь лишь колючие хилые кактусы росли там, где некогда цвели яблоневые сады и зрели на плантациях ягоды брэдберии. Как ни странно, лучше всех приспособились к изменившимся условиям загнанные, презираемые палестинцы Фарсиды. Потомки древней Ядерной Диаспоры 2038 года от Рождества Христова прижились на Марсе и донесли ислам до многих кочевых племен и свободных городов-государств. Когда на Марсе появились имперские миссионеры, новые палестинцы не обнаружили ни малейшего желания подчиняться Церкви, ведь их не удалось сломить даже безжалостной Марсианской Военной Машине. Именно там - в палестинской столице Арафат-каффиех - появился Шрайк и прикончил сотни, если не тысячи человек. Великий Инквизитор переговорил со своими чиновниками, встретился с командованием гарнизона Имперского Флота на орбите и в сопровождении внушительного эскорта отправился непосредственно на Марс. Космопорт столицы, города Сент-Малахи, и был открыт только для военных кораблей - впрочем, прибытия транспортов или пассажирских звездолетов в ближайшую марсианскую неделю все равно не ожидалось. Первыми сели шесть катеров конвоя, и когда кардинал Мустафа ступил на марсианскую почву - точнее, на Имперский бетон космопорта, - сотня швейцарских гвардейцев и людей из службы безопасности оцепили космопорт. Официальную делегацию Марса, в том числе архиепископа Робсона и губернатора Клэр Пало, тщательно обыскали и проверили сканерами. Из космопорта делегацию Священной Канцелярии доставили наземным транспортом по городским улицам мимо обшарпанных зданий в новый губернаторский дворец на окраине Сент-Малахи. Были приняты беспрецедентные меры безопасности. Личную охрану Великого Инквизитора сочли недостаточной и разместили во дворце полк мотопехоты марсианских сил самообороны. Кардиналу Мустафе показали документальные материалы, подтверждающие, что две недели назад Шрайк побывал на плато Фарсида. - Чушь какая-то, - возмущался Великий Инквизитор в ночь перед вылетом на место происшествия. - Все эти голограммы и видеокадры - двухнедельной давности или сняты с большой высоты. Да, на них есть это размытое пятно, которое вы называете Шрайком, и несколько десятков трупов. Но где местные жители? Где очевидцы? Где две тысячи семьсот жителей Арафат-каффиех? - Мы не знаем, - ответила губернатор Клэр Пало. - Мы связались с Ватиканом, но нам было велено не соваться туда и ждать вас, - добавил архиепископ Робсон. Великий Инквизитор покачал головой и взял один из снимков. - Что это? - спросил он. - База на окраине Арафат-каффиех? Да она не уступает в оснащении столичному космопорту. - Это не имперская база, - сказал капитан Уолмак, командир "Джебраила" и командующий эскадрой. - До появления Шрайка космопорт принимал ежедневно от тридцати до пятидесяти челноков. - От тридцати до пятидесяти, - повторил Великий Инквизитор. - И это не имперская база. А чья? Может, Гильдии? - Он угрюмо посмотрел на архиепископа с губернатором. - Нет, - сказал архиепископ после продолжительной паузы. - Гильдия тут ни при чем. Великий Инквизитор сложил руки на груди. - Челноки зафрахтовал "Опус Деи", - сообщила губернатор Пало. - С какой целью? - Великий Инквизитор невольно поискал взглядом своих людей из службы безопасности - они стояли через каждые шесть метров. Губернатор развела руками: - Мы не знаем, ваше преосвященство. - Доменико, - дрогнувшим голосом проговорил архиепископ, - нам было приказано не вмешиваться. - Приказано? Кем? У кого есть право приказывать архиепископу и губернатору? - Великий Инквизитор не на шутку разгневался. - Во имя Христово! Кто вам приказал? Взгляд архиепископа был мрачен, но тверд. - Вот именно, что во имя Христово, ваше преосвященство. У представителей "Опус Деи" были официальные диски от понтификальной комиссии "Мир и справедливость". Нам было сказано, что в Арафат-каффиех проводится секретная операция. Нам рекомендуют не вмешиваться. - Секретные операции на Марсе, и не только на Марсе, - прерогатива Священной Канцелярии! Понтификальная комиссия "Мир и справедливость" не смеет приказывать здесь. Где ее представители? Почему они меня не встречали? Губернатор Клэр Пало указала на снимок: - Вот они. Кардинал Мустафа посмотрел на глянцевое фото: пыльные улицы, тела в белых одеждах. Обезображенные, в неестественных позах, раздувшиеся на жаре. Великому Инквизитору очень хотелось громко завопить... или немедленно расстрелять этих идиотов. - Почему их не воскресили и не допросили? Архиепископ Робсон грустно улыбнулся: - Вы поймете все завтра, ваше преосвященство. Вы все поймете завтра. ТМП на Марсе не функционируют, поэтому до плато Фарсида пришлось добираться на армейских скиммерах, которые с орбиты страховали факельщики и "Джебраил". За двести километров до места пять взводов морской пехоты покинули скиммеры и полетели впереди, на малой высоте, сканируя местность. Арафат-каффиех встретил их мертвой тишиной. Первыми, увязнув в песке, сели скиммеры с охраной. Они включили силовое поле, и воздух и дома вокруг площади словно замерцали. Морские пехотинцы выстроились по периметру защитного купола. Вторая линия оцепления, солдаты губернатора, - на улицах за площадью. На площади личная охрана Великого Инквизитора в черных боевых скафандрах окружила кардинальский скиммер. - Чисто, - доложил по тактическому каналу сержант морских пехотинцев. - В радиусе километра от объекта никакого движения, - сообщил лейтенант сил самообороны. - На улицах много тел. - Все чисто, - подтвердил капитан швейцарской гвардии. - Подтверждаю. В Арафат-каффиех никакого движения, кроме ваших людей, - донесся голос капитана "Джебраила". - Сообщения принял, - сказал шеф службы безопасности Священной Канцелярии Браунинг. Испытывая досаду и некоторую неловкость, Великий Инквизитор спустился по трапу на песчаный пустырь. Проклятая осмотическая маска настроения ничуть не улучшала. Отец Фаррелл, архиепископ Робсон, губернатор Пало и толпа чиновников бросились следом. Кардинал Мустафа прошел мимо охранников и царственным взмахом руки велел открыть проход в защитном поле, невзирая на протесты командора Браунинга. - Где первый... - начал Великий Инквизитор, нетвердой походкой следуя по узкому переулку напротив пустырей: сила тяжести на Марсе меньше, и он не успел привыкнуть. - Сразу за углом, - выдохнул архиепископ. - Нам следовало бы подождать. Наружное силовое поле... - сказала губернатор Пало. - Вон там, - указал отец Фаррелл в дальний конец улицы. Пятнадцать человек разом остановились, помощники и охранники чуть было не налетели на них. - Господи, - прошептал архиепископ Робсон и перекрестился. Его лицо под прозрачной осмотической маской было мертвенно-бледным. - Иисусе! - пробормотала губернатор Пало. - Я видела фотографии и голограммы, но это... Боже! - Э... - протянул отец Фаррелл, приближаясь к первому телу. Великий Инквизитор встал рядом с отцом Фарреллом. Тело на красном марсианском песке выглядело как жуткая абстрактная скульптура. Зубы... рот, перекошенный в предсмертном крике... поодаль валяется рука. Трудно поверить, что это было человеческое существо... - Тут что, постарались стервятники? Или крысы? - спросил Великий Инквизитор. - Нет, - ответил майор Пиет, командующий гарнизоном. - С тех пор как воздух стал разреженным, птицы все исчезли. Датчики не засекли ни крыс, ни других грызунов. - Значит, Шрайк, - не слишком уверенно сказал Великий Инквизитор. Он подошел ко второму телу - похоже, женскому. Его словно сначала вывернули наизнанку, а затем разодрали в клочья. - А тут? - Мы полагаем, что это все - дело рук Шрайка, - сказала губернатор Пало. - У полицейских, которые обнаружили тела, была при себе камера. Вы видели снимки... - Если судить по снимкам, то Шрайков тут было не меньше десятка, - возразил отец Фаррелл. - И вообще снимки очень нечеткие. - Была песчаная буря, - объяснил майор Пиент. - А Шрайк был только один... Мы внимательно изучили снимки. Он просто двигался сквозь толпу с такой скоростью, что казалось, будто их несколько. - Двигался сквозь толпу, - повторил Великий Инквизитор. Он подошел к третьему телу - миниатюрной женщины или подростка. - И творил все это... - И творил все это, - повторила губернатор Пало. Она посмотрела на архиепископа Робсона, который, не в силах стоять, прислонился к стене. На этом участке улицы было от двадцати до тридцати трупов. Отец Фаррелл присел и рукой в перчатке провел по груди первого мертвеца, по углублению на месте крестоформа. - А где крестоформ? - тихо спросил он. Губернатор Пало покачала головой: - Мы ни одного не нашли. Хотя бы кусочек... хотя бы миллиметр ткани... - Это нам известно, - раздраженно прервал ее Великий Инквизитор. - Очень странно, - сказал епископ Эрдль, главный специалист Священной Канцелярии по технике воскрешения. - Насколько мне известно, еще не было случая, чтобы не удавалось обнаружить хотя бы крохотный кусочек крестоформа. Губернатор Пало права. Для таинства воскрешения хватило бы и миллиметра ткани. Великий Инквизитор остановился у тела, пришпиленного неведомой силой к железному поручню. - Похоже, Шрайк охотился за крестоформами. Он вырывал их с корнем. - Невозможно, - возразил епископ Эрдль. - Совершенно невозможно. В крестоформе свыше пятисот метров микроволокна... - Невозможно, - согласился Великий Инквизитор. - Но если мы переправим эти тела на корабль, готов поспорить на что угодно, что воскресить их не удастся. Да, Шрайк раздирал им глотки, вырывал сердца и легкие, но охотился он за крестоформами. Командор Браунинг появился из-за угла с пятью солдатами в черных доспехах. - Ваше преосвященство, - обратился он к Великому Инквизитору по тактическому каналу, чтобы больше никто не слышал. - Самое худшее в квартале отсюда... Пойдемте. Высокие чины последовали за человеком в черной броне, но медленно, нехотя. Они насчитали триста шестьдесят два тела. Но на улицах - лишь малая часть, остальных обнаружили в домах или ангарах космопорта на окраине Арафат-кафиех. Делали голограммы, судебные медики Священной Канцелярии досконально изучали каждое тело перед отправкой в морг в пригороде Сент-Малахи. Было установлено, что все они - с других планет; нет ни палестницев, ни коренных марсиан. Специалистов особенно заинтересовал космопорт. - Восемь катеров обслуживали поле, - сообщил майор Пиет. - Это очень много. В Сент-Малахи только два катера. Да еще наверняка звездолеты имели собственные катера - ну, скажем, по два на каждый... внушительная цифра. Великий Инквизитор посмотрел на Робсона. - Мы ничего об этом не знали, - ответил архиепископ. - Как я уже говорил, операцию проводило "Опус Деи". - Что ж, судя по всему, весь персонал "Опус Деи" мертв... причем окончательно... Теперь расследование будет проводить Священная Канцелярия. Как по-вашему, чем они тут занимались? Может, добывали тяжелые металлы? Или минералы? Губернатор Пало покачала головой: - Марс перекапывали вдоль и поперек тысячу лет. Тут не осталось ничего ценного. Даже для обычных старателей, не говоря уж об "Опус Деи". Не те масштабы. Майор Пиет поднял визор шлема и потер щетину на подбородке. - Но что-то же они сюда переправляли, ваше преосвященство. Восемь катеров... современный космопорт... автоматизированная система охраны... - Если Шрайк... если, конечно, это был Шрайк... не уничтожил компьютерные файлы... - начал командор Браунинг. Майор Пиет покачал головой. - Файлы уничтожены, но Шрайк тут ни при чем. Файлы были уничтожены компьютерными вирусами, сами машины - взорваны. - Он окинул взглядом пустое административное здание, куда уже просочился красный песок. - Я полагаю, что эти люди сами уничтожили свои данные еще до появления Шрайка. Видимо, они собирались эвакуироваться. Вот почему все катера готовы к старту и автопилоты в полной боевой... Отец Фаррелл кивнул. - Но у нас есть только орбитальные координаты. И никаких данных, с кем именно должно было состояться рандеву. Майор Пиет посмотрел в окно, за которым бушевала песчаная буря. - Двадцать наземных машин, - тихо пробормотал он, ни к кому не обращаясь. - Восемьдесят человек в каждой. Что-то слишком много, если предположить, что персонал "Опус Деи" на Марсе чуть больше трехсот... да, конечно, столько трупов мы и обнаружили. Губернатор Пало нахмурилась и скрестила руки на груди. - Мы не знаем, сколько здесь было сотрудников "Опус Деи", майор. Все данные уничтожены. Откуда вы знаете, что не тысяча или... Тут вмешался командор Браунинг: - Прошу прощения, губернатор, но в казармах по периметру космопорта можно разместить не более четырехсот человек. Возможно, майор прав... то количество тел, которое мы обнаружили... и есть весь персонал "Опус Деи". - Вы в этом уверены, командор? - Нет, мадам. Губернатор махнула рукой в сторону машин, едва различимых за пеленой песка. - Но у нас есть наглядое подтверждение того, что людей было гораздо больше. - А что, если это первая партия? - спросил командор Браунинг. - Тогда почему они уничтожили записи в компьютерах вместе с самими компьютерами? - вопросом на вопрос ответил майор Пиет. - Почему все выглядит так, будто они собирались улетать отсюда навсегда? Великий Инквизитор остановил их повелительным жестом. - Хватит досужих предположений. Завтра Священная Канцелярия начнет собственное официальное расследование. Губернатор, мы можем разместиться в вашем дворце? - Разумеется, ваше преосвященство. - Пало опустила голову - то ли в знак согласия, то ли чтобы скрыть выражение лица. Возможно, и то, и другое. - Отлично, - кивнул Великий Инквизитор. - Командор, майор, вызовите скиммеры. Здесь останутся медэксперты и похоронная команда. За окном все сильнее бушевала песчаная буря. - Как называется это безобразие? - Самум, - ответила губернатор Пало. - Такая буря может охватывать всю планету. И с каждым годом они становятся все яростнее. - Местные говорят, что это древние марсианские боги, - прошептал архиепископ Робсон. - Что они требуют обратно то, что принадлежит им. Менее чем в четырнадцати световых годах от Старой Земли, над планетой, называвшейся Витус-Грей-Балиан Б, звездолет, носивший когда-то имя "Рафаил", а ныне безымянный, закончил торможение и вышел на геостационарную орбиту. Четверо живых существ на его борту плавали в невесомости, рассматривая голограмму планеты на видеоэкране. - Насколько достоверны данные о возмущениях поля портала? - спросила женщина по имени Скилла. - Достовернее не бывает, - ответила ее двойняшка, Радаманта Немез, - Но надо проверить. - Начнем с базы; Имперского Флота? - предложил мужчина по имени Гиес. - С самой крупной, - уточнила Немез. - Значит, с базы в Бомбасино, - сказал Бриарей, сверившись с данными на пульте управления. - Северное полушарие. У центрального русла канала. Население... - Какая разница, сколько там народу? - перебила Немез. - Нас интересует, проходили здесь Энея, андроид и Рауль Эндимион или нет. - Катер готов, - доложила Скилла. Катер вошел в атмосферу, выпустил крылья, пересек терминатор - им сразу же разрешили посадку (тут сработал диск Немез) - и приземлился среди "скорпионов", боевых скиммеров и бронированных ТМП. Гостей встретил запыхавшийся лейтенант и проводил в кабинет начальника базы. - Итак, значит, Дворянская гвардия... - задумчиво протянул генерал Солжников, изучая лица вошедших и сведения с папского диска. - Да, - равнодушно ответила Радаманта Немез. - Это подтверждают наши бумаги, чипы и диск. Сколько раз вам повторять одно и то же, генерал? Лицо и шея Солжникова над высоким воротником кителя побагровели. Вместо того чтобы ответить, он еще раз взглянул на голограмму. Теоретически эти офицеры Дворянской гвардии - новая игрушка нового Папы Римского - старше его по званию. Теоретически они могли приказать расстрелять его или отлучить от Церкви, поскольку в звании центуриона Дворянской гвардии сосредоточена вся мощь Имперского Флота и Ватикана. Теоретически - согласно тексту и коду срочности на диске - они могли приказывать губернатору планеты и даже указывать архиепископу, что и как делать. Теоретически Солжникову до смерти хотелось, чтобы эти бледные рожи никогда не заглядывали к нему в кабинет. Он изобразил улыбку. - Мои люди в вашем распоряжении. Чем могу служить? Худощавая женщина по фамилии Немез бросила на стол генерала голокарту и включила ее. Над столом возникли головы трех людей в натуральную величину - точнее, двух: третий был андроидом. - Я не знал, что в пространстве Священной Империи еще есть андроиды, - удивился Солжников. - Никто из ваших людей не встречал этих троих на вверенной вам территории, генерал? - спросила Немез, пропустив мимо ушей реплику Солжникова. - Их могли видеть на той широкой реке, которая течет у вас от Северного полюса к экватору. - Вообще-то это канал... - Солжников оборвал себя. Никого из четверых, похоже, эта информация не интересовала. Он вызвал своего помощника, полковника Винару. - Как их зовут? - спросил Солжников, когда Винара появился и встал у стены, держа в руке комлог. Немез назвала все три имени. Генерал готов был поклясться, что никогда их не слышал. - Это не местные имена, - сказал он, наблюдая, как полковник Винара проверяет данные. - Местные - они называют себя Спектральной Спиралью Амуа - собирают имена, как моя гончая на Патаупхе собирала палки. Понимаете, у них в ходу брачные триады... - Это не местные, - перебила Немез. - Они с другой планеты. - Понятно... - Солжников явно обрадовался. Значит, эти типы сейчас отсюда выметутся, осталось потерпеть от силы пару минут. - Мы вряд ли сможем помочь вам. Дело в том, что, с тех пор как мы прикрыли местную лавочку в Кероа-Тамбат, Бомбасино - единственный действующий космопорт на Витус-Грей-Балиане Б. Если не считать нескольких арестованных на гауптвахте, тут нет ни одного иммигранта. Местные все принадлежат к Спектральной Спирали, и хотя они любят... э... яркие цвета, андроида все равно бы заметили... Что такое, полковник? - Ни изображения, ни имена не опознаны, сэр, - сообщил Винара, - но четыре с половиной стандартных года назад эти трое были объявлены в розыск. - Он вопросительно поглядел на офицеров Дворянской гвардии. Их лица были совершенно непроницаемы. Генерал Солжников развел руками: - Прошу прощения. Последние две недели мы проводили крупные маневры, но если бы здесь появился кто-нибудь чужой... - Сэр, - перебил полковник Винара, - есть те четверо беглецов. "Черт тебя возьми!" - подумал Солжников. - Четверо беглецов с транспорта Гильдии, - объяснил он гвардейцам. - Их обвинили в употреблении наркотиков, и они решили сбежать. Насколько я помню, все мужчины, под шестьдесят, и, - он многозначительно посмотрел на полковника Винару: мол, заткнись, ты, козел драный, - и мы обнаружили их тела в Большой Луже. Верно, полковник? - Мы нашли только три тела, сэр. - Винара упорно не замечал сигналов начальства. Он снова сверился с комлогом. - Один из наших скиммеров потерпел аварию близ Кероа-Тамбат, и мы отправили туда медика... доктора Абне Молину... вместе с миссионером, чтобы она занялась ранеными. - Какое, черт возьми, это имеет отношение к делу, полковник? - взъярился Солжников. - Эти офицеры ищут девочку-подростка, мужчину лет тридцати и андроида. - Так точно, сэр, - отчеканил испуганный Винара. - Но доктор Молина сообщила по рации, что она оказала первую помощь больному чужаку в Лок Чайлд-Ламонде. Мы решили, что это четвертый беглец... Радаманта Немез шагнула вперед столь быстро, что генерал Солжников невольно моргнул. В движениях этой женщины сквозило что-то не совсем человеческое. - Где находится Лок Чайлд-Ламонд? - требовательно спросила она. - Это деревня на берегу канала, приблизительно в восьмидесяти километрах к югу, - ответил Солжников. Он повернулся к полковнику с таким видом, словно во всем, что здесь сейчас творилось, виноват не кто иной, как Винара. - Когда этого человека доставят сюда? - Завтра утром, сэр. Медицинский скиммер должен подобрать уцелевших и врача близ Кероа-Тамбат в семь ноль-ноль, после чего он залетит в... - Полковник не успел договорить: четверо офицеров Дворянской гвардии развернулись на каблуках и направились к двери. Немез бросила через плечо: - Генерал, проследите, чтобы путь к Лок Чайлд-Ламонду был свободен. Мы полетим на катере. - Право, не стоит! - засуетился генерал. - Этот человек арестован и будет здесь... Эй! Офицеры дружно вышли из кабинета, спустились по ступенькам и двинулись к своему катеру. Солжников выскочил следом и крикнул, пытаясь привлечь их внимание: - Атмосферные полеты на катерах запрещены! Эй! Мы вышлем скиммер! Эй! Этот человек наверняка не тот, кого вы ищете... Эй! Четверо даже не оглянулись. Они забрались по трапу в катер и закрыли люк. Взвыли сирены, персонал базы поспешил в укрытие. Катер поднялся на маневровых двигателях, перешел на маршевые и устремился к югу. - В Бога и душу! - прошептал генерал Солжников. - Прошу прощения, сэр... - переспросил полковник Винара. Солжников смерил его взглядом, от которого расплавился бы свинец. - Отправьте за ними два боевых скиммера... нет, три. И по взводу морской пехоты на каждом. Это наша территория, не хватало еще, чтобы эти сосунки совали нос куда не следует. Нужно, чтобы скиммеры прилетели туда раньше и морпехи захватили этого долбаного типа... даже если им придется укокошить всех аборигенов отсюда до Лок Чайлд-Ламонда. Все ясно, полковник? Винара ошарашенно уставился на генерала. - Выполнять! - рявкнул Солжников. Полковник Винара рысью сорвался с места.

10

Я не спал всю ночь и весь следующий день, корчась от боли. Время от времени вставал и брел в туалет, волоча за собой аппарат искусственного питания, усиленно мочился, а затем проверял идиотский фильтр. Уже под утро камень наконец вышел. Я не мог в это поверить. Последние полчаса боль уже не так мучила меня, и сейчас, когда я разглядывал красноватый предмет, немногим больше песчинки, я никак не мог поверить, что именно он и послужил причиной стольких терзаний. - Придется поверить, - сказала Энея, сидевшая на краешке раковины и наблюдавшая за тем, как я заправляю пижамную куртку в штаны. - В жизни чаще всего так и бывает: вещи вроде бы незначительные причиняют самую сильную боль. - Угу, - пробурчал я, смутно сознавая, что Энеи здесь быть не может, что я никогда не стал бы мочиться в присутствии кого бы то ни было и уж тем более Энеи. Наверняка опять ультраморфные грезы. - Поздравляю, - сказала Энея-призрак. Ее улыбка казалась вполне реальной - озорная, дразнящая, та самая, к которой я привык за прошедшие годы. Я видел, что на ней те самые зеленые брюки и хлопковая рубашка, которые она часто надевала в Талиесине. Но еще я видел сквозь нее раковину и полотенца на стене. - Спасибо, - сказал я и с трудом доковылял до кровати. Я все никак не мог поверить, что боль не вернется, - ведь доктор Молина не отрицала, что камней может быть и несколько. Энея исчезла, и появились Дем Риа, Дем Лоа и охранник. - Это просто замечательно! - воскликнула Дем Риа. - Мы так рады! - подхватила Дем Лоа. - Мы надеялись, что вам не придется делать операцию. - Дай сюда правую руку, - приказал охранник и защелкнул наручник, приковав меня к медной спинке-кровати. - Я арестован? - тупо спросил я. - А ты сомневался? - фыркнул охранник. Его темная кожа под визором каски лоснились от пота. - Завтра утром за тобой прилетит скиммер. Ведь ты не хочешь пропустить рейс? - И он опять вышел постоять в тени под деревом у крыльца. - Нам очень жаль, Рауль Эндимион, - проговорила Дем Лоа, касаясь своими прохладными пальцами наручника. - Вы не виноваты... - Я был так измотан и вдобавок накачан ультраморфом, что еле ворочал языком. - Вы очень добры ко мне. Очень добры. - Еще не затихшая боль мешала провалиться в сон. - Отец Клифтон хотел прийти побеседовать с вами. Вы не против? Крысы, грызущие мои ноги, обрадовали бы меня куда больше. - Конечно. Почему бы нет? - сказал я. Отец Клифтон был моложе меня, круглый, лысоватый, добродушный, небольшого росточка - но все же выше, чем Дем Риа, Дем Лоа и другие местные. Такие мне, пожалуй, уже встречались. В гиперионских силах самообороны у нас был капеллан, чем-то похожий на отца Клифтона - серьезный, довольно безобидный, этакий маменькин сыночек, который и в священники-то пошел потому, что не хотел становиться взрослым и сам за себя отвечать. Бабушка объяснила мне, что приходские священники в деревнях близ пустошей так и остаются детьми: прихожане относятся к ним с почтением, обыватели сплетничают о них, и никто по сути-то не считает их настоящими мужчинами, и вряд ли бабушка была настоящей антиклерикалкой - хотя и отказывалась принять крест, - просто ее забавляло, что у великой и могучей Священной Империи такие приходские священники. Отцу Клифтону хотелось устроить теологический диспут. По-моему, я застонал, но все решили, что это от боли, и потому добрый священник наклонился поближе, участливо погладил меня по руке и пробормотал: - Ну-ну, сын мой. Я уже говорил, что он был лет на шесть моложе меня? - Рауль... Могу я называть вас так? - Конечно, отец. - Я закрыл глаза и притворился, что сплю. - Как вы относитесь к Церкви, Рауль? Не размыкая век, я закатил глаза. - К Церкви, отец? Отец Клифтон ждал. Я пожал плечами. Точнее, попытался - это не так-то просто, когда одна рука в наручнике над головой, а во второй торчит игла внутривенного питания. Но отец Клифтон, похоже, понял. - Вам она безразлична? - спросил он тихо. "Как можно быть безразличным к организации, которая хочет тебя поймать и прикончить?" - Не совсем, отец, - ответил я. - Просто Церковь... Ну, была не совсем уместна в моей жизни... по многим причинам... Миссионер вопросительно приподнял бровь. - Рауль, о Церкви можно сказать многое, разумеется, не все в Церкви совершенно, но уж неуместной ее вряд ли можно счесть... Я хотел было снова пожать плечами, но решил, что хватит и одной попытки. - Я знаю, к чему вы клоните. - Может, на этом наша беседа закончится? Отец Клифтон наклонился еще ближе: - Рауль, вы знаете, что завтра утром вас отправят на военную базу в Бомбасино? Я кивнул. Хорошо хоть голова двигалась свободно. - Вы знаете, что за дезертирство Имперский Флот и Гильдия карают смертью? - Ага, но только после беспристрастного судебного разбирательства. Отец Клифтон игнорировал мой сарказм. Он нахмурился, давая мне понять, что обеспокоен. Интересно, что его так тревожило: моя судьба или моя бессмертная душа? Или и то, и другое? - Для христиан... - Он помолчал. - Для христиан такая казнь не более чем временные неудобства - мгновенный ужас, а затем радость воскресения. Но для вас... - Ничегошеньки, - сказал я, помогая ему закончить фразу. - Большой пшик. Вечный мрак. Я стану пищей для червей. - Этого не должно случиться, сын мой. - Отец Клифтон почему-то не пожелал веселиться вместе со мной. Я вздохнул и посмотрел в окно. На Витус-Грей-Баллиан Б около полудня. Солнце здесь светит как-то немного не так, как на тех планетах, где мне довелось побывать: на Гиперионе, Старой Земле, Безбрежном Море и многих других. Да, разница есть, но она столь неуловима, что я затрудняюсь описать. Но это очень красиво. Очень. Я смотрел на кобальтовое небо в росчерках лиловых облаков, на лучи масляно-желтого света на розовой стене и на деревянном подоконнике, слушал крики детей, играющих на улице, тихий разговор Сес Амбре и ее больного брата Бина и думал: "Потерять все это навсегда?.." И призрачный голос Энеи ответил: "Но терять все это навсегда - и есть сущность человеческого бытия, любимый". Отец Клифтон кашлянул: - Вы когда-нибудь слышали о пари Паскаля, Рауль? - Да. - Неужели? - Похоже, отец Клифтон здорово удивился. - Тогда вам известно, какой в нем заключен смысл. Я снова вздохнул. Боль стала постоянной, уже не было приливов и отливов, как раньше... Впервые о Блезе Паскале я услышал от бабушки, еще ребенком, и с Энеей мы о нем говорили. В библиотеке Талиесина я случайно наткнулся на его "Мысли". - Паскаль был математиком, - сообщил отец Клифтон, - до Хиджры, по-моему, в середине восемнадцатого века... - Вообще-то семнадцатого, - поправил я. - Если не ошибаюсь, он родился в 1623 году, а умер в 1662-м. - Ну, положим, с датами я слегка блефовал. Вроде похоже, но держать пари на свою голову я бы не стал. Как-то зимой мы с Энеей недели две подряд обсуждали Просвещение и как оно повлияло на людей эпохи до Хиджры. - Верно, - согласился отец Клифтон, - но когда именно он жил, не так важно, как его так называемое пари. Поразмыслите, Рауль, с одной стороны - шанс воскресения, бессмертие, вечность на небесах и благодать Господня. С другой... Как вы выразились? - Большой Пшик, - с удовольствием повторил я. - Вечный мрак. - Хуже того, - сказал молодой священник с неподдельной убежденностью. - Ничто. Сон без сновидений. Но Паскаль понимал, что если ты лишен искупления Христова, то это во сто крат хуже. Это вечное сожаление... бесконечная печаль... - А-а? - спросил я. - Вечное наказание. Отец Клифтон стиснул руки, явно смущенный этой стороной вопроса. - Возможно, - сказал он. - Но даже если ад - только вечное сожаление об утраченных возможностях... Стоит ли рисковать? Паскаль понял, что, если Церковь ошибается, ничего не потеряешь, если принять надежду. А если права... Я улыбнулся: - Несколько цинично. Священник пристально посмотрел на меня. - Не так цинично, как бессмысленная смерть, Рауль. Приняв Христа, ты можешь творить добро, служить своим ближним, своим братьям и сестрам во Христе, и ты спасешь свою жизнь и свою бессмертную душу. Я кивнул, помолчал и проговорил: - А все-таки это важно, когда именно он жил. Отец Клифтон озадаченно заморгал: он явно не понял. - Блез Паскаль, я имею в виду, он пережил невиданную интеллектуальную революцию. Коперник, Кеплер и их последователи тысячекратно расширили вселенную. Солнце стало... ну, просто солнцем, отец. Все переместилось, отодвинулось, выкатилось из центра. Паскаль однажды сказал: "Меня ужасает вечное молчание бесконечных пространств". Отец Клифтон наклонился так низко, что я уловил исходящий от его кожи запах мыла и аромат крема для бритья. - Тем больше у вас оснований разделить его мудрость, Рауль. Мне захотелось отодвинуться от этого розового, свежевыбритого, лунообразного лица. От меня самого пахло потом, болью и страхом. Зубы я не чистил уже сутки. - Я не считаю возможным заключать пари, если это имеет отношение к Церкви настолько привыкшей, что все продается и покупается, что устанавливает цену за спасение жизни ребенка - полное повиновение и подчинение всем ее требованиям, - сказал я. Отец Клифтон отшатнулся, как от пощечины. Он встал и похлопал меня по плечу. - Отдыхайте. Мы с вами еще поговорим до отлета. Но времени у меня не оставалось - катер Немез уже садился на военной базе в Бомбасино. Отец Клифтон ушел, и я заснул. Я наблюдал, как мы с Энеей сидим на крыльце ее домика и продолжаем наш разговор. - Я уже видел этот сон, - сказал я, прикасаясь к камню под холстиной. Камень еще хранил дневное тепло. - Да, - согласилась Энея, потягивая свежезаваренный чай. - Ты собиралась рассказать мне, что делает тебя мессией, - услышал я собственный голос. - Раскрыть секрет, почему ты стала той "связью между мирами", о которой говорил ИскИн Уммон. - Да, - повторила она и кивнула. - Но сначала скажи, ты считаешь, что правильно ответил отцу Клифтону? - Правильно? - Я пожал плечами. - Он меня разозлил. Энея отпила маленький глоток. Пар поднимался от чашки к ее ресницам. - Но ведь ты так и не ответил на вопрос о пари Паскаля. - Я не мог ответить ни чего другого. Маленький Бин Риа Дем Лоа Алем умирает от рака. Церковь использует крестоформ как рычаг давления. Это мерзко... Я не желаю иметь с этим ничего общего. Энея посмотрела на меня: - Но если бы Церковь не была насквозь продажной, Рауль... если бы она предлагала крестоформ, не требуя ничего взамен... Ты бы принял его? - Нет, - выпалил я и сам удивился. Энея улыбнулась: - Значит, дело не в Церкви и не в продажности. Ты отвергаешь саму идею воскресения. - Такое воскресение - да. Его я отвергаю. - А что, есть другое? - Церковь полагала, что есть, - сказал я. - Без малого три тысячи лет она предлагала воскресение души, а не тела. - И ты веришь в такое воскресение? - Нет, - без колебаний ответил я. И покачал головой. - Пари Паскаля никогда меня не привлекало. Оно казалось мне логически... неполным. - Возможно, потому, что предлагает лишь два варианта, - предположила Энея. Где-то в ночи заухала сова. - Духовное воскресение и бессмертие - либо смерть и проклятие. - Два последних - не одно и то же. - Для такого человека, как Блез Паскаль, это одно и то же. Для того, кого ужасает "вечное молчание бесконечных пространств". - Духовная агорафобия, - пробормотал я. Энея рассмеялась. - Религия всегда предлагала людям этот обманчивый дуализм, - сказала она, поставив чашку на камень. - Молчание бесконечных пространств - или уютный покой внутренней определенности. Я хмыкнул. - Пасемская Империя и Церковь предлагают более прагматичную определенность. Энея кивнула: - В наши дни, возможно, это единственный выход. Возможно, наш источник веры иссяк. - По-моему, ему следовало бы иссякнуть давным-давно, - сурово сказал я. - Человечество дорого заплатило за все эти религиозные предрассудки. Войны... погромы... отрицание логики, науки, медицины... не говоря уж о том, что власть попадала в руки таких же, как те, кто заправляет Пасемской Империей. - Разве религия только предрассудок, Рауль? Разве вера - это глупость? - Что ты хочешь сказать? - спросил я, ожидая подвоха. - Если ты веришь в меня, это глупо? - Верю в тебя... В кого? В мессию? Или в друга? - А какая разница? - Энея снова улыбнулась своей дразнящей улыбкой. - Вера в друга... это дружба, - сказал я. - Верность. - И, помедлив, прибавил: - Любовь. - А вера в мессию? - спросила Энея. Я досадливо махнул рукой. - Это религия. - А если твой друг - мессия? - не унималась она. - То есть если он думает, что мессия? - уточнил я и снова пожал плечами. - Наверно, ты хранишь ему верность и пытаешься уберечь от сумасшедшего дома. - Хотела бы я, чтобы все было так просто, мой друг, - с непонятной мне горечью сказала Энея. Она уже не улыбалась. - Энея, девочка моя, так ты расскажешь мне, что делает тебя мессией? Из-за чего ты стала связью между двумя мирами? Она торжественно кивнула. - Меня избрали потому лишь, что я была первым ребенком от союза человечества и Техно-Центра. Она это уже говорила. Я тряхнул головой. - Значит, вот какие эти два мира, которые ты объединяешь... мы и Техно-Центр? - В какой-то мере, - ответила Энея, поднимая голову и глядя на меня. - Но они не единственные. Именно этим и занимаются мессии, Рауль, - перекидывают мостки между мирами. Между эпохами. Объединяют в единое целое непримиримые концепции. - Выходит, мессией тебя делает твоя связь с обоими мирами? - тупо спросил я. Энея покачала головой - быстро, почти нетерпеливо. В ее взгляде промелькнуло что-то вроде раздражения. - Нет, - ответила она резко. - Я мессия из-за того, что могу делать. Я даже испугался ее реакции. - И что же ты можешь делать? Энея протянула ладонь, ее пальцы коснулись моих волос. - Помнишь, я говорила, что Церковь и Орден были правы насчет меня? Что я - вирус? - Угу. Она стиснула мое запястье. - Я могу распространять этот вирус, Рауль. Заражать других. В геометрической прогрессии. Я - разносчик заразы. - Какой заразы? Мессианства? Она вновь покачала головой. Ее лицо было столь печальным, что мне захотелось обнять ее, утешить. - Нет. Всего лишь следующего шага к пониманию того, кто такие мы, люди. Кем можем стать. Я перевел дыхание. - Ты рассуждала о том, чтобы научить физике любви. О представлении любви как основополагающей силы во вселенной. Это и есть вирус? По-прежнему держа меня за руку, Энея пристально поглядела мне в глаза. - Это источник вируса, - сказала она тихо. - Я учу тому, как пользоваться этой энергией. - И как же? - прошептал я. Энея моргнула, словно мой вопрос вырвал ее из сладостного забытья. - Допустим, у нас есть четыре этапа. Четыре стадии. Четыре шага. Четыре ступени. - Я молча ждал. Ее пальцы все так же стискивали мое запястье. - Первый этап состоит в том, чтобы изучить язык мертвых. - Какое это... - Тсс! - Энея приложила палец к моим губам. - Второй - изучить язык живых. Я кивнул, хотя ничего не понимал. - Третий - научиться слышать музыку сфер, - прошептала она. Копаясь в книгах талиесинской библиотеки, я наткнулся в одной из них на старинную фразу о музыке сфер. В этой книге речь шла об астрологии вдонаучную эпоху Старой Земли, о крошечных деревянных моделях Солнечной системы в лаборатории Кеплера, о сферах звезд и планет, движимых ангелами... В общем, сплошная чушь. Я не представлял, о чем говорит моя подруга и какое это имеет значение в эпоху, когда человечество перемещается по галактике быстрее света. - Четвертый этап, - Энея вновь отвернулась от меня, - заключается в том, чтобы научиться делать первый шаг. - Первый шаг, - озадаченно повторил я. - Ты имеешь в виду свой первый шаг?.. Как там... изучить язык мертвых?.. Энея покачала головой и медленно, словно выныривая откуда-то, сфокусировала на мне взгляд. - Нет. Это общий первый шаг. Затаив дыхание, я произнес: - Ладно. Я готов. Научи меня. Энея улыбнулась: - В том-то все и дело, Рауль. Если я соглашусь, то навсегда стану Той-Кто-Учит. Но вся глупость в том, что мне не надо этому учить. Я должна лишь делиться этим вирусом с теми, кто пожелает его принять. Я посмотрел на ее тонкие пальцы, сжимавшие мое запястье. - Значит, меня ты уже... наделила? - Я не чувствовал ничего необычного, лишь привычное электрическое покалывание от ее прикосновения. Она рассмеялась: - Нет, Рауль. Ты еще не готов. Чтобы поделиться вирусом, нужен не просто физический контакт, нужно причащение. А я пока не решила, каким оно должно быть... если мне предстоит... - Поделиться со мной? - докончил я. "Что еще за причащение?" - Поделиться со всеми, - шепотом поправила она. - С каждым, кто готов принять. - Она посмотрела мне в глаза. Где-то в пустыне затявкал койот. - Эти уровни... этапы... несовместимы с крестоформом, Рауль. - Значит, возрожденные не смогут научиться? - спросил я. - А их гораздо больше, чем нас. Энея покачала головой: - Могут... если откажутся от крестоформа... Выбор за ними. Я шумно выдохнул. Слова Энеи представлялись мне непонятными - из-за того, что она говорила обтекаемо. "Неужели все на свете мессии изъясняются столь туманно?" - голосом бабушки поинтересовался циник в глубине моей души. Вслух я сказал: - Не существует способа избавиться от крестоформа, не убив его владельца, который в результате умирает истинной смертью. - Я частенько задумывался над тем, не этот ли факт - основная причина моего отказа принять крест. Или я всего-навсего по-юношески верю в бессмертие? Энея не ответила на вопрос. Она спросила: - Тебе нравятся местные, правда? Я попытался сообразить, к чему она клонит. Приснилась мне эта фраза, эти люди, эта боль? Разве я не сплю? Или вспоминаю разговор, действительно имевший место? Но Энее ничего не было известно о Дем Риа, Дем Лоа и об остальных. Ночная пустыня, брезентовые стены и фундамент вдруг подернулись дымкой, как мираж... - Нравятся, - подтвердил я. Энея убрала руку с моего запястья. Секундочку, разве на мне уже нет наручников? Энея кивнула и пригубила остывший чай. - Для них есть надежда, Рауль. Для них - и для тысяч других культур, возникших или возродившихся после Падения. Гегемония означала гомогенность. Империя означает даже нечто большее. Человеческий геном... человеческая душа не доверяет гомогенности, Рауль. Она всегда готова рискнуть, ради перемен, ради разнообразия. - Энея, - позвал я, протягивая к ней руки. - Я не... Мы не можем... - Мне вдруг показалось, что я падаю с громадной высоты, картина распалась, точно карточный домик под дождем. Моя подруга исчезла. - Проснитесь, Рауль. Они летят за вами. Вас арестуют. Я попытался проснуться, точно тонущий выплывая на поверхность сознания. Я рвался к воздуху и свету, но усталость и болеутоляющее тянули меня обратно. Я не понимал, зачем Энее понадобилось меня будить. Мы ведь так хорошо беседовали во сне. - Проснитесь, Рауль Эндимион. - Это не Энея. Еще прежде, чем окончательно проснулся и открыл глаза, я узнал по сильному акценту Дем Риа. Я сел. Женщина раздевала меня! Я увидел, что она сняла с меня ночную рубаху и теперь надевала майку - свежевыстиранную, с запахом ветра, но, несомненно, мою. Белье было уже на мне. Брюки, рубашка и куртка лежали рядом. Как это Дем Риа ухитрилась снять рубаху - ведь моя рука прикована к... Я уставился на запястье. Наручника на нем не было - он валялся на одеяле. Кровообращение потихоньку восстанавливалось, кожу покалывало. Я облизнул губы и попытался произнести без запинки: - Летят? Арестуют? Дем Риа одевала меня как ребенка. Я отмахнулся от нее и начал застегивать пуговицы; мои пальцы вдруг сделались удивительно неуклюжими, хотя в Талиесине большинство предпочитало именно одежду на пуговицах, а не на "липучках". Я полагал, что давным-давно привык, но, как видно, ошибался. - ...и мы услышали по радио, что в Бомбасино приземлился катер. На нем прилетели четверо в незнакомых мундирах - двое мужчин и две женщины. Они расспрашивали о вас начальника базы. Только что они вылетели сюда - катер и три скиммера. Они сядут через четыре минуты. Или даже раньше. - Радио? - глупо переспросил я. - Вы же говорили, что радио не работает. Разве не поэтому священник сам отправился на базу за врачом? - Не работает передатчик отца Клифтона, - прошептала Дем Риа, помогая мне встать. Опираясь на нее, я кое-как натянул брюки. - У нас есть свои приемники... с направленным лучом... спутники... и Церковь ничего не знает об этом. У нас свои шпионы. Один из них и предупредил... Торопитесь, Рауль Эндимион! Корабли вот-вот прилетят. Наконец я проснулся полностью, меня била дрожь от гнева и отчаяния. Почему эти подонки не оставят меня в покое? Четверо в незнакомых мундирах. Наверняка Орден. Значит, розыски Энеи и нас с А.Беттиком не закончились, когда тот священник в чине капитана - кажется, де Сойя - позволил нам ускользнуть из ловушки на Роще Богов четыре года назад. Я посмотрел на комлог. Скиммеры будут здесь через минуту. Слишком мало времени, я не успею спрятаться. - Пустите, - сказал я, отстраняя женщину в синем. Окно было открыто, ласковый ветерок шевелил занавески. Мне казалось, я улавливаю ультразвуковое гудение скиммеров. - Я должен покинуть ваш дом... - Мне представилось, как солдаты сжигают дом вместе с Сес Амбре и Бином... Дем Риа отвела меня от окна. В комнату вошел молодой Алем Микайл Дем Алем вместе с Дем Лоа. Они тащили охранника-лузианца. Сес Амбре, сверкая глазами от возбуждения, поддерживала охранника за ноги, а Бин пытался на ходу стащить с него башмак. Лузианец крепко спал. Я уставился на Дем Риа. - Дем Лоа минут пятнадцать назад предложила ему чая, - тихо объяснила она. - Боюсь, мы использовали весь ваш ультраморф, Рауль Эндимион. - Я должен уйти... - начал я. Боль в спине была вполне терпимой, только ноги подкашивались. - Нет, - отрезала Дем Риа. - Они вас сразу же поймают. - Она указала на окно. Снаружи донесся безошибочно узнаваемый гул маршевых двигателей катера, затем включились маневровые... Должно быть, катер завис над деревней, выискивая место для посадки. И почти сразу же - тройной звуковой удар - прибыли скиммеры; два приземлились совсем рядом. Алем Микайл раздел лузианца до белья и уложил его на кровать, затем надел ему на правую руку наручник, который пристегнул к прутьям спинки. Дем Лоа с помощью Сес Амбре тем временем запихивала в мешок одежду, бронежилет и башмаки. Маленький Бин Риа Дем Лоа Алем швырнул туда же каску. Мальчишка держал в руках увесистый игольник. Признаться, я вздрогнул. Алем усмехнулся и забрал игольник у сына. По тому, как Бин держал оружие - пальцы на рукояти, не на спусковом крючке, дуло смотрит в пол, предохранитель на месте, - было ясно: он умеет с ним обращаться. Бин улыбнулся мне, взял мешок с одеждой охранника и выбежал из комнаты. Гул снаружи шел по нарастающей. Я повернулся к окну. Черный скиммер садился, вздымая клубы пыли, в тридцати метрах по улице, вдоль берега канала. Я видел его в просвете между домами. Катер повернул немного южнее - наверное, к тому лугу у источника, где меня скрутил первый приступ боли. Я торопливо застегивал куртку, Алем протянул мне игольник. Я по привычке проверил предохранитель и индикатор заряда, потом покачал головой. - Не надо. Нападать на солдат с игольником - просто безумие. Их броня... - Признаться, в тот миг я думал не столько о броне, сколько о том, что ответный огонь в мгновение ока сровняет с землей этот дом, и о том, что будет с мальчиком, который выбежал на улицу с тяжелым мешком. - Бин... Если его поймают... - Мы знаем, мы знаем, - сказала Дем Риа, буквально выталкивая меня из спальни в узкий коридор. Этой части дома я не помнил. Последние сорок с чем-то часов моя вселенная ограничивалась спальней и уборной. - Пойдемте. Я высвободился и протянул игольник Алему. - Позвольте мне уйти. - Мое сердце бешено колотилось. Я указал на храпящего лузианца. - Они ни за что не примут его за меня. Они могут связаться с врачом - если уже не связались, - чтобы она меня опознала. Просто скажите им... - я поглядел на дружелюбные лица - ...скажите, что я одолел охранника и под дулом пистолета... - Я замолчал, сообразив, что, как только охранник очнется, моя версия мгновенно лопнет. И участие семьи Алем в моем побеге станет очевидным. Я посмотрел на игольник. Один залп стальных иголок - и охранник уже никогда не проснется, чтобы причинить неприятности этим добрым людям. Вот только я никогда этого не сделаю. Я могу выстрелить в имперского солдата в честном бою - мой страх, беспомощность, загнанность в угол дают мне право использовать эту возможность, но я никогда не выстрелю в спящего человека. Хотя честной борьбы, похоже, не предвидится. Солдаты наверняка в боевой броне, значит, бесполезно применять что-либо слабее имперского штурмового оружия. А эта тайная военная четверка с катера - может, швейцарские гвардейцы? В таком случае они точно неуязвимы для игольника. Хлопнула задняя дверь, и в коридор вбежал Бин, из-под подвернутого балахона виднелись запыленные, по-паучьи тонкие ноги. Мальчик не получит крестоформ и умрет от рака. А взрослые проведут лет десять в тюрьме... - Извините... - прошептал я, слова не шли на ум, а хотелось сказать так много. С улицы доносились голоса солдат, расталкивающих толпу. - Рауль Эндимион, - спокойно сказала Дем Лоа, протягивая мне рюкзак, который они вытащили из каяка, - пожалуйста, заткнись и следуй за нами. Быстро. Под полом коридора оказался вход в туннель, крутая лестница вела вниз. Я всегда считал, что тайные подземные ходы бывают только в мелодраме, но последовал за Дем Риа довольно охотно. Наверное, со стороны мы выглядели весьма странно: впереди спускались Дем Риа и Дем Лоа, за ними я - с игольником в руке и рюкзаком за спиной, за мной Бин и Сес Амбре и последним (он тщательно закрыл за собой люк) Алем Микайл Дем Алем. В доме не осталось никого, если не считать храпящего охранника. Лестница уводила глубже уровня фундамента; поначалу мне показалось, что стены коридора - из того же материала, что и стены дома. Потом я сообразил, что подземный ход прорублен в мягком камне, возможно, в песчанике. Двадцать семь ступеней - и вот мы на дне вертикального колодца, дальше Дем Риа повела нас по узкому коридору, освещенному бледными люм-шарами. Интересно, а зачем вообще этой обычной средней семье понадобился подземный ход? Словно прочитав мои мысли, Дем Лоа прошептала: - Спектральная Спираль Амуа требует... ну, определенной сдержанности при входе в дом друг к другу. Особенно во время Двойной Тьмы. - Двойной Тьмы? - прошептал я, ныряя под очередным люм-шаром. Мы прошли уже метров двадцать - по-моему, удались от канала: туннель затемно уходил вправо. - Двойное затмение - две луны этого мира закрывают солнце, - прошептала Дем Лоа. - Оно продолжается ровно девятнадцать минут. Это главная причина, почему мы выбрали этот мир... э... извините за каламбур? - Ага, - сказал я, но ровным счетом ничего не понял, впрочем, в данный момент это не имело значения. - У Ордена есть приборы для обнаружения таких паучьих нор. А еще радиолокаторы для глубинного поиска. Они... - Да-да! - сказал за моей спиной Алем. - Но мэр и остальные задержат их на несколько минут. - Мэр? - тупо переспросил я. Мои ноги все еще подкашивались. Спина и живот побаливали, хотя и не так сильно. - Мэр потребует у них ордер на обыск, - прошептала Дем Риа. Коридор расширился и сотню метров никуда не сворачивал, я обратил внимание, что встречаются и ответвления от главного туннеля. Да, это не просто пещера, тут какие-то чертовы катакомбы. - Орден признает власть мэра в Лок Чайлд-Ламонде. На Витус-Грей-Балиане Б все еще действуют законы, поэтому солдатам потребуется ордер - без ордера они ничего не смогут сделать. - Да они в два счета получат любое разрешение, какое захотят! - Я ускорил шаг, чтобы не отстать. Мы дошли до очередного перекрестка и свернули направо. - Ну естественно, - согласилась Дем Лоа, - но сейчас на улицы вышли все жители Лок Чайлд-Ламонда, все цвета - красный, белый, зеленый, черный, желтый, тысячи человек... И народ все прибывает, многие подходят из близлежащих поселков. Ни один не покажет, где искать вас. Отца Клифтона выманили из города. Доктора Молину наши родственники задержали в Кероа-Тамбат, и она не может связаться со своим начальством. Охранник проспит еще как минимум час. Нам сюда. Мы свернули налево и остановились у двери. Дем Риа приложила ладонь к замку, фотоэлемент сработал, и мы оказались в просторной пещере. Мы стояли на металлической лестнице и смотрели на подземный ангар. Я насчитал с полдюжины странных машин: удлиненный корпус, громадные колеса, крылья, паруса и педали. Они приводились в движение ветром и мускульной силой, деревянная обшивка, яркие полимерные покрытия и пластик. - Ветроциклы, - объяснила Сес Амбре. Мужчины и женщины в изумрудно-зеленых одеяниях готовили к старту три аппарата. В одном я заметил свой каяк. Мои спутники стали спускаться вниз по лестнице, а я так и остался стоять на верхней площадке. - Что случилось? - спросил Алем Микайл. - Почему вы это делаете? Почему все помогают мне? Что происходит? Дем Риа оперлась на металлические перила и посмотрела на меня: - Рауль Эндимион, если вас поймают, то убьют. - Откуда вы знаете? - спросил я тихо, но акустика в этом подземном ангаре такая, что мой голос услышали даже те, кто возился с машинами. - Вы разговаривали во сне, - объяснила Дем Лоа. Я мотал головой, ничего не понимая. Ну да, мне снилась Энея и наш разговор. Но при чем тут эти люди - для них-то это ничего не значит. Дем Риа поднялась на одну ступеньку и коснулась моего запястья. - Было предсказано, что она придет. Женщина по имени Энея. Мы называем ее Та-Кто-Учит. По коже побежали мурашки - то ли от слов Дем Риа, то ли от холодного света люм-шаров в подземелье. Старый поэт Мартин Силен называл мою подругу мессией, но он вообще привносил толику цинизма во все, что говорил и делал. В Талиесине Энею уважали... Мы с ней говорили о мессианстве и наяву, и в навеянных ультраморфом снах, но... Господи Боже, я ведь побывал на дюжине миров, начиная с Гипериона, а до Малого Магелланова Облака, где теперь Старая Земля, сотни световых лет! Откуда эти люди могли узнать... - Хэлпул Амуа знал о Той-Кто-Учит, когда сочинял свою композицию, - сказала Дем Лоа. - Все мы ведем свой род от эмпатов. Спираль - это образ жизни, усиливающий эмпатические способности. Я покачал головой: - Извините, но я не понимаю... - Пожалуйста, Рауль Эндимион, - сказала Дем Риа, стискивая мое запястье, - постарайтесь понять: если вы не убежите, Империя получит ваше тело и душу. А ведь и то, и другое нужно Той-Кто-Учит. Я искоса глянул на Дем Риа, думая, что она шутит, но ее лицо оставалось серьезным. - Пожалуйста, - попросил Бин, вкладывая свою ладошку в мою. - Поторопись, Рауль. Я сбежал по лестнице. Мужчина в зеленом протянул мне красный балахон, Алем Микайл помог одеться. Все семейство - две старшие женщины, Сес Амбре и Бин - разделось донага, избавилось от синих балахонов и теперь облачилось в красные. Я успел заметить, что все-таки местные жители мало похожи на лузианцев - ростом они ниже, но их отличают стройность и изящество. Ни у кого не было волос - ни на голове, ни где-либо еще. От этого почему-то их смуглые тела становились еще привлекательнее. Я отвернулся, поняв, что краснею. Сес Амбре захихикала и ущипнула меня за руку. Все мы теперь были в красном. Алем Микайл переоделся последним. Я протянул Алему игольник, но он велел мне оставить оружие и показал, как спрятать его в складках одежды. Припомнив, что в рюкзаке у меня только индейский нож и лазерный фонарик, я благодарно кивнул. Мы с женщинами и детьми разместились в задней части кузова, там, где лежал каяк, и над нами натянули красный тент. Пришлось пригнуться, когда сверху натянули второй слой ткани и накидали доски и ящики. Осталась лишь узкая щелка, сквозь которую можно было смотреть наружу. Я прислушался к шагам Алема, который прошел мимо нас и забрался в седло. Во второе уселся незнакомый мне мужчина, тоже в красном, и мы двинулись к воротам. Мачту еще не поднимали, парус был зарифлен. - Куда мы едем? - шепотом спросил я у Дем Риа, которая лежала рядом со мной. От деревянной обшивки пахло кедром. - К арке портала ниже по течению, - ответила она. Я недоуменно заморгал. - Вы и это знаете? - Они дали вам "правдосказ", - прошептала Дем Лоа. - И вы говорили во сне. - Мы знаем, что Та-Кто-Учит отправила тебя с поручением, - радостно выпалил Бин, лежавший справа от меня. - Мы знаем, что тебе нужно добраться до портала. - Он похлопал по корпусу каяка. - Я бы хотел уплыть с тобой. - Слишком опасно, - прошипел я, ощущая, что фургон выкатился из пещеры. Сквозь ткань лился солнечный свет. Ветроцикл остановился - водители установили мачту и развернули парус. - Слишком опасно. - Я имел в виду не поручение Энеи, а их попытку доставить меня к порталу. - Если они знают, кто я, они будут следить за аркой. Дем Риа кивнула: - Да, Рауль Эндимион, они будут следить за аркой. И это опасно. Но скоро наступит темнота. Через четырнадцать минут. Я взглянул на комлог - темнеть начнет часа через полтора, не раньше. - До арки всего шесть километров, - прошептала из-за каяка Сес Амбре. - Все выйдут на улицы и будут праздновать. Тут я наконец понял. - Двойная Тьма? - Да. - Дем Риа погладила мою руку. - Тише, а то нас услышат снаружи. - Слишком опасно, - прошептал я еле слышно. Фургон, поскрипывая, выбрался на дорогу. Под полом залязгали цепи, я почувствовал, как ветер наполнил парус. "Слишком опасно", - мысленно повторил я. Если бы я знал, что происходит буквально в сотнях метров от фургона, я бы понял, насколько все это опасно. Когда мы выехали на набережную, я отважился выглянуть в щелку между кузовом и тентом. Судя по всему, ветроцикл двигался вдоль канала от деревни к деревне, по полосе твердой как камень соли. - Пустыня Ваххаби, - прошептала Дем Риа, когда мы набрали скорость и покатили на юг. Мимо с ревом проносились на всех парусах другие ветроциклы, водители с бешеной скоростью крутили педали. Шесть километров мы преодолели за десять минут и свернули с соляного тракта на мощеную дорогу через поселок - домики здесь были из белого камня. Алем с напарником свернули парус и медленно повели ветроцикл по улице между домами и каналом. Вдоль канала - заросли огромных папоротников, виднеются диковинные разноцветные причалы, веранды и пристани, покачиваются на воде изящные лодки. Вдали, уже за поселком, где канал переходит в подобие реки, я увидел громадную арку портала. За ней - папоротниковый лес, на западе и востоке бескрайняя пустыня. Алем вывел ветроцикл на кирпичный тракт. Я поглядел на комлог. До наступления Двойной Тьмы меньше двух минут. Внезапно набежал ветер, и над нами мелькнула тень. Мы невольно пригнулись, когда черный скиммер низко пролетел над каналом. Скиммер сделал разворот, опустился еще ниже и пролетел над кораблями, проходившими сквозь арку портала. Речное движение было оживленным: гребные лодки, сверкающие моторки, яхты - от одиночек до громадин; каноэ и прочие лодки; несколько судов на воздушной подушке, беззвучно паривших над поверхностью воды, и даже плоты - совеем как тот, на котором когда-то плыли мы с Энеей и А.Беттиком. Скиммер пролетел над рекой, над аркой портала с юга на север, потом - под аркой с севера на юг и умчался в направлении Лок Чайлд-Ламонд. - Пошли. - Алем Микайл откинул тент и вытащил каяк. - Надо спешить. Внезапно пронесся порыв теплого воздуха, потом вдруг повеяло прохладой, закачались и зашелестели папоротники, небо сделалось багряно-черным. Появились звезды. Я глянул вверх и успел заметить зубчатую корону вокруг одной луны и ослепительный диск второй. С севера донесся самый призрачный и скорбный звук, какой я когда-либо слышал: это был протяжный вой, больше напоминавший стон человека, чем вой сирены, он становился все выше и выше, пока не перешел на сверхзвуковые частоты. Это заиграли одновременно сотни, тысячи рогов, к которым в тот же миг присоединились сотни, если не тысячи голосов. Тьма сгущалась. Звезды сверкали все ярче. Диск нижней луны напоминал громадный купол, готовый в любой момент рухнуть на планету. Суда на реке к северу и к югу от арки портала включили сирены - звук получился ужасающий, тут в воздух взмыли ракеты и фейерверки - разноцветные звездочки, вертящиеся колеса, полосы желтого, зеленого, голубого, красного и белого - Спектральная Спираль? - и бесчисленные петарды. Грохот и сверкание просто невообразимые. - Поспешим, - повторил Алем. Я спрыгнул наземь, скинул балахон, швырнул его в кузов и принялся помогать Алему выгружать каяк. Ко мне присоединились Дем Риа, Дем Лоа, Сес Амбре, Бин и безымянный водитель. Все вместе мы отнесли каяк к реке и опустили на воду. Войдя по колено в теплую воду, я уложил в кокпит свой рюкзак и игольник, а потом, придерживая каяк, чтобы его не унесло течением, оглянулся на двух женщин, двух мужчин и двух детей в красных балахонах. - Что будет с вами? - спросил я. Моя спина еще побаливала, но сейчас меня беспокоило не это. Дем Риа покачала головой: - Ничего плохого с нами не случится, Рауль Эндимион. Если Орден попытается схватить нас, мы просто исчезнем в туннелях под пустыней Ваххаби, скроемся на время. - Она улыбнулась и поправила балахон на плече. - Но обещайте нам, Рауль Эндимион... - Все что угодно, - отозвался я. - Если это будет в моих силах. - Обещайте, если получится, вернуться вместе с Той-Кто-Учит на Витус-Грей-Балиан Б, к людям Спектральной Спирали. Мы постараемся до ее появления не поддаваться на уговоры миссионеров. Я кивнул, посмотрел на гладко выбритый череп Бина Риа Дем Лоа Алема, на его красный капюшон, на бледные от химиотерапии щеки, на блестящие глаза и сказал: - Хорошо. Если получится, мы вернемся вместе. Они все прикоснулись ко мне - не пожали руку, а именно прикоснулись: к куртке, к руке, к лицу, к спине. Я прикоснулся к каждому из них в ответ, повернул каяк носом по течению и забрался в кокпит. Весло было зафиксировано в зажимах, как я его и оставил. Я затянул "фартук" кокпита, случайно задел рукой пресловутую красную кнопку, засовывая внутрь игольник - если уж это не вызвало у меня приступа паники, не знаю, что сможет его вызвать, - взял в левую руку весло, а правой помахал тем, кто стоял на берегу. Когда каяк вышел на середину канала, шесть фигур в красных одеждах слились с тенями папоротников. Арка портала росла на глазах. Над головой начала выдвигаться из-за солнца первая луна, но вторая - побольше, все еще заслоняла светило. Фейерверк и вопли сирен продолжались, даже стали еще яростнее. Я старался держаться ближе к правому берегу с тем расчетом, чтобы затеряться среди лодок, идущих вниз по течению, но все же ни к кому слишком не приближаться. Если меня собираются перехватывать, тут как раз самое подходящее место. Я автоматически потянулся за игольником и положил его на корпус перед собой. Каяк подхватило течением и понесло, я опустил весло и стал ждать. Когда портал сработает, в нем будет только моя лодка, никаких других. Арка портала чернела на фоне звездного неба. Внезапно на берегу, метрах в двадцати от меня, что-то произошло. Я схватил пистолет и прицелился, не совсем понимая, что там творится. Прогремели два взрыва. Потом какие-то вспышки. Фейерверк? Нет, эти вспышки гораздо ярче. Энергозалп? Слишком уж ярко. И не прицельно. Больше похоже на плазменный взрыв. И тут краем глаза я заметил нечто непонятное, то ли наяву, то ли мне пригрезилось: две фигуры, слившиеся в свирепых объятиях, точно негатив древней фотографии, неожиданное резкое движение, еще один взрыв, вспышка, ослепившая меня прежде, чем зрительный образ зафиксировался в сознании - шипы, клинки, две головы, упершиеся лбами, пять рук, искры, человеческое тело и что-то более массивное, скрежет металла, вопль, перекрывающий вой сирен на реке... Над поверхностью воды прошла ударная волна, чуть было не перевернувшая мой каяк и погнавшая по реке полосу белой пены. И тут я очутился под аркой - вспышка, уже привычное головокружение, ослепительный свет, и мы вместе с лодкой куда-то провалились. Именно провалились. Мы падали, переворачиваясь. Та часть канала, которая перенеслась вместе со мной, рухнула небольшим водопадом, а каяк летел сам по себе, вращаясь на лету. В панике я выронил пистолет и ухватился за борт; лодка закрутилась еще сильнее. Я отчаянно моргал, пытаясь разглядеть, сколько до земли, а каяк тем временем набирал скорость. Голубое небо над головой. Вокруг облака - огромные, слоисто-кучевые облака протяженностью в тысячи метров вверх и тысячи вниз, многокилометровый слой облаков, а внизу - черные грозовые тучи. Подо мной не было ничего, кроме неба, в которое я падал. Водопад разделился на гигантские капли, словно кто-то взял сотню ведер с водой и выплеснул их в бездну. Каяк покачнулся, угрожая перевернуться. Я подался вперед и чуть не выпал, меня удержали только "фартук" да скрещенные ноги. Я завопил, ухватился за край кокпита, стиснул его так, что побелели костяшки пальцев. Вокруг ревел холодный воздух, а каяк летел все быстрее, набирая убийственную скорость. Между мной и раздираемыми молниями тучами внизу лежали тысячи и тысячи метров пустоты. Весло выпало из зажима и умчалось вниз. Я сделал единственное, что мог сделать в сложившихся обстоятельствах: раскрыл рот и завопил.

11

Кендзо Исодзаки мог честно сказать, что никогда в жизни ему не было страшно. Воспитанный в самурайских традициях на папоротниковых островах Фудзи, он с детства был приучен не ощущать страха и презирать тех, кто его испытывает. Допускалась лишь осторожность - и для Исодзаки она с годами стала второй натурой, но страх был ему чужд, абсолютно чужд. До настоящего момента. Когда открылся внутренний шлюз, Исодзаки встал. Тот, кто ожидал его, прибыл на этот безжизненный, лишенный воздуха астероид раньше. И даже без скафандра. Исоздаки сознательно не взял с собой оружия и не стал вооружать хоппер. Но когда ледяные кристаллы толстым слоем осели на шлюзе и появилась человеческая фигура, Кендзо Исоздаки пожалел о своем решении. Фигура была человеческой - по крайней мере внешне. Смуглая, загорелая кожа, аккуратно подстриженные седые волосы, безупречный серый костюм, серые глаза, глядевшие из-под обледенелых ресниц, приятная улыбка... - Добрый день, месье Исодзаки, - поздоровался советник Альбедо. Исодзаки поклонился. Он сумел обуздать рвавшееся в галоп сердце, дышал уже ровно, а теперь сосредоточился на том, чтобы не выдать своих чувств голосом. - Спасибо, что отклинулись на мое приглашение, - произнес он ровным тоном. Альбедо скрестил руки на груди. Он по-прежнему улыбался, однако эта улыбка не могла одурачить Исодзаки. В морях вокруг папоротниковых островов на Фудзи водилось множество акул, биомоделированных из древних ДНК и замороженных эмбрионов со старинных "ковчегов" Буссарда. - Приглашение? - переспросил Альбедо со странной интонацией. - Или вызов? Исодзаки слегка наклонил голову и опустил руки. - Я бы никогда не осмелился, месье... - По-моему, вы знаете, как меня зовут, - перебил Альбедо. - Молва утверждает, что вы - тот же самый советник Альбедо, который почти триста лет назад сотрудничал с Мейной Гладстон, сэр, - сказал Исодзаки. - Тогда я был... менее материален, - заметил Альбедо, в свою очередь опуская руки. - Но личность та же самая. И сэром меня называть не надо. Исодзаки вновь поклонился. Советник Альбедо прошел в кабину хоппера, провел рукой по панели управления, по спинке пилотского кресла и по топливному баку. - Скромный корабль для столь могущественного человека, месье Исодзаки. - Я решил, что лучше не привлекать внимания, советник. Могу я вас так называть? Не отвечая. Альбедо стремительно подступил к Исодзаки. Тот не повел и бровью. - А свой виртуальный зонд вы запустили в инфосферу Пасема тоже для того, чтобы не привлекать внимания? - Голос советника раскатился по кабине. Исоздаки смело встретил пристальный взгляд серых глаз. - Советник, я предположил, что... что, если Техно-Центр по-прежнему существует, мы Гильдия... должны связаться с ним напрямую... установить личный контакт. Зонд был запрограммирован на самоуничтожение, если его обнаружат антивирусы. И реагировать он должен был только на запросы, исходящие непосредственно от Техно-Центра. Советник Альбедо расхохотался. - Ваш виртуальный зонд, Исодзаки-сан, был неуклюж, как легендарный слон в посудной лавке из знаменитой поговорки. Председатель совета директоров Гильдии озадаченно и вместе с тем оскорбление сморгнул. Альбедо уселся в кресло, потянулся и сказал: - Присаживайтесь, друг мой. Вы многим рисковали, чтобы найти нас. Вы поставили на карту собственную жизнь и даже личную парковку для скиммера в ватиканском саду. Рассказывайте, для чего вам это понадобилось. Лишившийся на какое-то время душевного равновесия, Кендзо Исодзаки огляделся, прикидывая, куда можно сесть. В конце концов он пристроился на панели управления. Исодзаки не любил невесомости, в кабине поддерживалась небольшая сила тяжести; впрочем, лучше бы ее не было - к горлу вдруг подкатила тошнота. Исоздаки вздохнул и попытался привести мысли в порядок. - Вы служите Ватикану... - начал он. - Техно-Центр никому не служит, - быстро перебил Альбедо. Исодзаки опять вздохнул и начал снова: - Ваши интересы и интересы Ватикана пересекаются настолько, что Техно-Центр снабжает Империю технологиями, необходимыми для ее существования... Советник Альбедо улыбался и молчал. "За то, что я скажу сейчас, - подумал Исодзаки, - Его Святейшество вполне может скормить меня Великому Инквизитору. И тогда я умру под пытками". - Некоторые члены Исполнительного Совета Гильдии торговцев, - сказал он вслух, - полагают, что интересы Гильдии и интересы Техно-Центра могут совпадать сильнее, чем интересы Центра и Ватикана. Мы полагаем, что... э... изучение этих общих интересов будет выгодно обеим сторонам. Советник Альбедо улыбнулся шире прежнего. Но промолчал. Ощущая словно наяву веревочную петлю у себя на шее, Исодзаки продолжил: - На протяжении почти трех столетий Церковь поддерживала в людях убеждение, что Техно-Центр был уничтожен во время Падения. Но миллионы близких к власть предержащим на планетах, входящих в пространство Священной Империи Пасема, не верят слухам о гибели Центра... - Слухи о нашей смерти сильно преувеличены, - перебил советник Альбедо - Что с того? - Поэтому, понимая, что союз между ИскИнами Техно-Центра и Ватиканом был полезен обеим сторонам, Лига хотела бы предложить подобный союз с нашей торговой организацией - союз, который оказался бы более выгодным для вас, советник... - Предлагайте, Исодзаки-сан, - сказал Альбедо, откидываясь на спинку кресла. - Во-первых, - голос Исодзаки окреп, - Гильдия расширяет сферу своего влияния намного быстрее, нежели любая религиозная организация. Капитализм вновь набирает силу и вновь становится тем средством, которое объединяет сотни миров. Во-вторых, Церковь продолжает вести бесконечную войну с Бродягами и с бунтовщиками в пространстве Империи. Гильдия относится к подобным конфликтам как к пустой трате энергии и драгоценных человеческих и материальных ресурсов. Что более важно, в человеческие конфликты оказывается втянутым и Техно-Центр, что никоим образом не может идти ему на пользу и приносить выгоду. В-третьих, хотя Церковь и пользуется такими разработанными Техно-Центром технологиями, как двигатель Гидеона и саркофаги, Церковь никак не выделяет роль Центра в создании этих технологий. На самом деле Церковь до сих пор на словах рассматривает Техно-Центр как заклятого врага человечества и утверждает, что ИскИны были уничтожены из-за того, что объединились с дьяволом Гильдия не испытывает необходимости в подобных предрассудках и измышлениях. Если Центр пожелает скрываться и далее, уже в союзе с нами, мы отнесемся к его желанию с уважением, но будем всегда готовы в открытую признать его заслуги, как только он того захочет. А на текущий момент Гильдия намерена раз и навсегда покончить с демонизацией Техно-Центра в истории и восстановить то отношение к нему, какого он заслуживает. Советник Альбедо как будто задумался. Наконец, бросив взгляд в иллюминатор, он спросил: - Значит, вы хотите видеть нас богатыми и уважаемыми? Кендзо Исодзаки промолчал, чувствуя, что его собственное будущее и распределение власти в человеческом пространстве балансируют на острие ножа. Он не мог угадать мыслей Альбедо вполне возможно, сарказм кибрида был своего рода прелюдией к отказу. - А как нам тогда быть с Церковью? - поинтересовался Альбедо - Как быть с почти тремя столетиями молчаливого партнерства? Исодзаки усилием воли обуздал вновь пустившееся вскачь сердце. - Мы не желаем вмешиваться в отношения Центра с другими, тем более в отношения, которые сам Центр считает для себя выгодными, - сказал он негромко. - Будучи деловыми людьми, мы в Гильдии отчетливо видим ограничения любого общества, основанного на религии. Для подобных обществ характерны догматизм и иерархичность; таковы отличительные черты теократии. Опять же как деловые люди, озабоченные прибылью как своей, так и наших партнеров, мы видим способы, которые позволят сделать сотрудничество между людьми и Техно-Центром более взаимовыгодным. Советник Альбедо кивнул: - Исодзаки-сан, вы помните тот день, когда в своем кабинете велели вашей помощнице, Анне Пелли Коньяни, раздеться? Лишь огромным усилием воли Исодзаки удалось сохранить безразличное выражение лица. Но при мысли о том, что Центр проник в его кабинет, подсматривает и подслушивает, у него буквально застыла в жилах кровь. - Вы тогда спросили, - продолжал Альбедо, - почему мы помогли Церкви "настроить" крестоформ. "С какой целью? - спросили вы. - В чем тут выгода для Центра?" Исодзаки посмотрел на человека в сером, еще острее, чем прежде, ему почудилось, будто он заперт в хоппере наедине с готовой к броску коброй. - У вас когда-нибудь была собака, Исодзаки-сан? - осведомился Альбедо. По-прежнему думая о кобрах, председатель совета директоров Гильдии лишь непонимающе взглянул на собеседника. - Собака? - переспросил он секунду спустя - Нет, не было. На моей родной планете собак мало. - Понятно, - улыбнулся Альбедо, - но ничего страшного. У вас там были акулы, верно? Кажется, вы пытались приручить акуленка, когда вам было шесть стандартных лет? Если не ошибаюсь, вы звали его Кейко. Исодзаки не смог бы ответить, даже если от этого зависела бы его жизнь. - И как вы выходили из положения, как отпугивали акулу, если она набрасывалась на вас, когда вы вместе плавали в лагуне Шиоко? - продолжал Альбедо. - Ошейник, - выдавил Исодзаки после нескольких попыток. - Прошу прощения? - Советник Альбедо наклонился к собеседнику. - Ошейник, - прохрипел Исодзаки уже на грани обморока. - Шоковый ошейник. Приходилось всегда носить с собой диск с передатчиком. Такие диски были у всех рыбаков. - Вот именно, - с улыбкой согласился Альбедо. - Если ваша любимица делала что-то не то, вы быстро учили ее уму-разуму. Одним движением пальца. - Он вытянул руку и сложил ее, словно обхватывая невидимый диск. Загорелый палец надавил на невидимую кнопку. Сквозь тело Кендзо Исодзаки прошел не то чтобы электрический разряд - скорее это были волны откровенной, ничем не замутненной боли, начинавшиеся в груди, в крестоформе, погруженном в плоть, и растекавшиеся, как телеграфные сигналы, по сотням метров волокна, пустившего корни во всем теле. Вскрикнув, Исодзаки перегнулся пополам и рухнул на пол. - Помнится, если ваш Кейко становился агрессивным, он получал несколько зарядов подряд? - справился советник Альбедо. - Кажется, сейчас как раз такой случай. - Его пальцы вновь пробежали по невидимому диску. Боль усилилась. Исодзаки опорожнил мочевой пузырь прямо в скафандр и освободил бы кишечник, если бы тот уже не был пуст. Он попытался закричать, но челюсти его были плотно сжаты, эмаль на зубах начала трескаться и отслаиваться. Он прикусил язык и ощутил на губах привкус крови. - А ведь это еще цветочки, Исодзаки-сан, по сравнению с тем, как вы мучали Кейко. - Советник Альбедо встал, подошел к шлюзу и набрал код. Корчась на полу, чувствуя, что его тело стало бесполезным придатком к крестоформу, от которого расходятся волны боли, Исодзаки тщетно силился закричать. Глаза норовили вылезти из орбит, из носа и ушей текла кровь. Набрав код, советник Альбедо вновь надавил на невидимую кнопку. Боль исчезла. Исодзаки стошнило. Каждая мышца болела по отдельности, а нервы просто пылали. - Я передам ваше предложение трем элементам Техно-Центра, - торжественно произнес советник Альбедо. - Его обсудят и надлежащим образом рассмотрят. А пока, мой друг, мы вынуждены положиться на вашу скромность. Исодзаки попытался произнести нечто членораздельное, но не сумел. Он не сумел даже подняться с пола. К его несказанному ужасу, ослабевший от пережитого кишечник с шумом выпустил газы. - Надеюсь, никаких виртуальных зондов больше не будет, Исодзаки-сан? - Альбедо вошел в шлюз и захлопнул за собой люк. Снаружи серая масса астероида вращалась в соответствии с законами, известными лишь богам математики хаоса. Радаманте Немез и трем ее клонам потребовалось лишь несколько минут, чтобы долететь на катере от базы в Бомбасино до деревни Лок Чайлд-Ламонд. Впрочем, полет осложняло присутствие трех боевых скиммеров, которые отправил вдогонку этот недоумок генерал Солжников. Немез подключилась к "тайному" лучу, по которому велись переговоры между скиммерами и базой, и выяснила, что командует скиммерами адъютант Солжникова полковник Винара. Кроме того, она узнала, что на деле полковник ничего решать не будет - всеми его действиями станет руководить с помощью голо-симуляторов и тому подобной ерунды генерал Солжников. Когда катер завис над искомой деревней - это слово не слишком подходило к кучке домов на западном берегу канала, отделенной лишь небольшим промежутком свободного пространства от тысяч других, протянувшихся вдоль канала в линию, - скиммеры нагнали его и стали заходить на посадку, пока Немез выискивала подходящее местечко, чтобы приземлиться. Двери домов были раскрашены в яркие цвета. На людях - одежды той же самой расцветки. Немез знала, что означают эти цвета: она подключилась и к бортовому компьютеру, и к зашифрованным файлам базы, в которых хранились сведения о людях Спектральной Спирали. Данные заинтересовали ее только в одном: они показывали, что эти люди не торопятся принимать крещение и безо всякой охоты подчиняются имперским властям. Иными словами, от них вполне можно ожидать помощи бунтовщице-девчонке и ее спутникам - мужчине и однорукому андроиду. Скиммеры приземлились на грунтовой дороге у канала. Немез посадила катер в парке, наполовину разрушив артезианский источник. Гиес, сидевший в кресле второго пилота, вопросительно приподнял бровь. - Скилла и Бриарей проведут официальное расследование, - сказала Немез. - Ты останешься со мной. Без всякой гордости или тщеславия она отметила, что клоны давно и молчаливо признали ее право командовать, несмотря на то что Техно-Центр дал им разрешение убить ее в случае повторного провала. Скилла и Бриарей спустились по трапу и двинулись сквозь толпу. Солдаты в боевых скафандрах с опущенными визорами устремились им навстречу. Наблюдая за происходящим по оптическому каналу, Немез узнала голос полковника Винары. - Мэр, женщина по имени Сес Гиа, запрещает нам обыскивать дома. Немез заметила презрительную усмешку на лице Бриарея, отразившуюся в визоре полковника. Лицо Бриарея выглядело отражением ее собственного, разве что чуть более мужественным. - И вы допустите, чтобы эта... мэр... командовала вами? - спросил Бриарей. Полковник Винара поднял руку в перчатке: - Священная Империя признает местные власти... пока они являются частью протектората. - Вы сказали, что доктор Молина оставила здесь охранника, - напомнила Скилла. Винара кивнул. Наушники шлема многократно усиливали шум его дыхания. - Пока мы его не нашли. Хотя пытаемся установить связь с тех пор, как вылетели из Бомбасино. - Разве у этого солдата нет вживленного чипа? - поинтересовалась Скилла. - Нет. Чип находится в его броне. - И что? - Броню мы нашли в колодце, в нескольких кварталах отсюда, - сообщил полковник. - Полагаю, солдата в колодце не было. - Голос Скиллы оставался ровным. - Нет, - подтвердил Винара. - Только броня и каска. Тела не обнаружено. - Жаль. - Скилла отвернулась, но затем вновь посмотрела на полковника. - Только броня? Оружия не было? - Нет, - мрачно ответил Винара. - Я приказал обыскать все улицы и допросить всех местных жителей. Возможно, кто-нибудь скажет, где находился тот беглец, арестованный доктором Молиной. Тогда мы окружим дом и потребуем, чтобы все, кто внутри, сдались. Я запросил у гражданского суда в Бомбасино... э... ордер на обыск. - Отличный план, полковник, - заметил Бриарей. - Может быть, ордер вам выдадут все же раньше, чем эту деревню накроет ледник. - Ледник? - переспросил Винара. - Не обращайте внимания, - вмешалась Скилла. - Если не возражаете, мы присоединимся к вам. - Одновременно она связалась на тактической частоте с Немез и спросила: - Что теперь? [Оставайтесь с ним и делайте то, что собирались,] - ответила Немез. - [Соблюдайте законы, выполняйте приказы. Еще не хватало найти девчонку или Эндимиона с этими идиотами под боком. Мы с Гиесом отправляемся на поиски.] - Удачной охоты, - пожелал Бриарей. Гиес уже ждал в шлюзе. Немез сказала: - Я проверю деревню, ты спустишься по реке до портала и будешь ждать там. Проверяй все, что движется. Когда будешь связываться со мной, переключайся. Я буду время от времени проверять и твой сигнал. Если найдешь его или девчонку, вызывай меня. Переключившись в боевой режим, можно было по-прежнему общаться на общей частоте, но расход энергии в этом случае был чудовищным - намного превосходившим необходимый уровень. Посему было гораздо выгоднее периодически переключаться туда-обратно и выходить на связь. Но все равно: даже расход энергии на сигнал тревоги был равноценен годовому бюджету этой планеты. Гиес кивнул, и они оба переключились в боевой режим, превратившись в хромированные статуи. Снаружи шлюза воздух словно загустел, а свет стал сочнее. Звук иссяк. Всякое движение прекратилось. Человеческие фигуры превратились в неподвижные, слегка размытые скульптуры в развевающихся как на ветру одеждах с застывшими складками. Немез не понимала физической природы переключения. Впрочем, чтобы пользоваться этим режимом, понимать его было совершенно не обязательно. Она знала, что это ни антиэнтропийная, ни гиперэнтропийная манипуляция со временем - хотя грядущий ВР имел в своем распоряжении обе эти почти магические возможности - и не своего рода "ускорение", связанное с выходом за пределы звука и восприятия; это было нечто вроде перехода к границе пространственно-временного континуума. "Вы станете - в самом прямом смысле - крысами, шуршащими в стенах времени", - так говорил ИскИн, создавший киборгов. Это сравнение Радаманту Немез ничуть не обидело. Она знала о том, сколь чудовищное количество энергии передается ей и ее клонам от Техно-Центра через Связующую Бездну в момент переключения. Центр явно ценил свои собственные создания, иначе не стал бы расходовать на них столько энергии. Две хромированные фигуры спустились по трапу и двинулись в противоположные стороны - Гиес устремился к порталу, а Немез миновала своих застывших клонов, имперских солдат и местных жителей и направилась в деревню. Ей практически не потребовалось времени, чтобы отыскать дом, в котором спал прикованный к кровати охранник. Она покопалась в файлах военной базы, чтобы опознать спящего: лузианец по имени Геррин Паутц, тридцать восемь стандартных лет, анонимный алкоголик, два года до выхода на пенсию, шесть наказаний и три отсидки на гауптвахте за время службы, караульная служба и самые простые задания... и стерла загруженные в память файлы. Солдат ее не интересовал. Убедившись, что выходивший окнами на канал дом пуст, Радаманта Немез переключилась обратно и на мгновение замерла в спальне. Звук и движение возвратились: храп охранника, пешеходы на улицах, легкий ветерок, шевеливший белые занавески на окнах, отдаленный шум уличного движения, даже лязг брони солдат, обыскивавших закоулки деревни. Стоя над охранником, Немез протянула руку и коснулась пальцем шеи спящего. Из-под ногтя вынырнула игла, которая вонзилась в шею охранника на добрых десять сантиметров, оставив на коже лишь крохотное пятнышко крови. Солдат не проснулся. Немез вынула иглу и проверила состав крови опасный уровень С27Н45ОН - уровень холестерина в крови был недопустимо высок; кроме того, уровень тромбоцитов свидетельствовал о наличии тромбоцитопенной пурпуры, возможно, связанной с пребыванием в условиях жесткой радиации. Содержание алкоголя в крови составляло 122 мг на на 100 мл - охранник был пьян, хотя по его виду это определить было затруднительно (алкоголик, привычен ко всему). А это еще что? Искусственное снотворное, ультраморф, в смеси с кофеином. Немез улыбнулась. Кто-то опоил охранника ультраморфом, подмешанным в чай или в кофе - но весьма осторожно, чтобы не допустить передозировки. Немез принюхалась. Ее способность улавливать и определять органические молекулы в воздухе - то есть нюх - как минимум в три раза превосходила чувствительность масс-спектрометра; другими словами, приблизительно соответствовала нюху гончей со Старой Земли. В комнате отчетливо ощущались запахи многих людей. Некоторые были застарелыми, немногие - совсем свежими. Она определила запах пьяницы-охранника, несколько терпких, мускусных женских ароматов, молекулярные следы по крайней мере двоих детей - точнее, подростка и ребенка, страдающего раком и проходившего курс химиотерапии, а также запахи двух взрослых мужчин, один явно местного жителя, а вот второй - одновременно знакомый и чужой. Чужой потому, что у него был запах планеты, на которой Немез никогда не бывала, а знакомый потому, что она прекрасно знала его: Рауля Эндимиона сопровождал запах Старой Земли. Немез перешла в другую комнату, обыскала весь дом, но запаха девчонки, столь памятного, несмотря на минувшие четыре с половиной года, нигде не учуяла, равно как и антисептического запаха андроида, которого звали А.Беттиком. Тут был только Рауль Эндимион. Был - и куда-то исчез. Ей не составило труда отыскать люк в полу. Вырвав его с петлями, Немез на мгновение задержалась, прежде чем спуститься по лестнице. Она передала сообщение Гиесу, ответа не получила - Гиес, по всей видимости, был в боевом режиме. В конце концов, с тех пор, как они покинули катер, прошло всего пятнадцать секунд. Немез усмехнулась. Ничего, она еще свяжется с Гиесом, и тот окажется здесь раньше, чем сердца Рауля Эндимиона и его спутников отобьют десять ударов. Впрочем, Радаманта Немез собиралась лично отдать должок. Продолжая улыбаться, она спрыгнула в люк и пролетела восемь метров до пола. Туннель был освещен. Немез вновь принюхалась, отделив богатый адреналином запах Рауля Эндимиона от прочих. Гиперионец явно нервничал. И он был то ли болен, то ли ранен - Немез уловила запах пота в сочетании с ультраморфом. Значит, именно Эндимиона лечила та самая доктор Молина, и кто-то подмешал прописанные ему лекарства в чай или кофе охранника-лузианца. Немез переключилась и побежала по туннелю, освещенному мертвенно-бледными люм-шарами. Не важно, какая у Эндимиона фора по времени, - она его быстро догонит. Ей доставило бы удовольствие снести ему голову, не выходя из боевого режима - эта процедура показалась бы сторонним наблюдателям чем-то мистическим, произведенным невидимой рукой. Но от Рауля Эндимиона требовалась информация. Правда, для этого совершенно не нужно, чтобы он был в сознании. Проще всего разлучить его с приятелями, поместить внутрь того поля, которое окружает ее саму, всадить в мозг иглу, обездвижить, перенести на катер, сунуть в саркофаг, а потом рассыпаться в благодарностях перед полковником Винарой и генералом Солжниковым и пообещать, что они смогут допросить Рауля Эндимиона, когда корабль покинет орбиту планеты, а она пропустит в его мозг микроволокна, извлечет РНК и воспоминания. Эндимион больше не придет в себя - когда Немез узнает, что ей требуется, она убьет его и выкинет тело в космос. Ее цель - и цель ее клонов - найти девчонку по имени Энея. Внезапно огни в туннеле погасли. "Я же в боевом режиме, - подумала Немез. - Это невозможно". Ничто не могло произойти столь быстро. Она резко затормозила. В туннеле стало темно, как беззвездной ночью, и даже максимальное увеличение не помогало. Немез переключилась на инфракрасный, обследовала туннель впереди и позади себя. Пусто. Раскрыв рот, она послала сонарный сигнал, сначала вперед, потом назад. Пусто... Ультразвук отразился от стен, не встретив других препятствий. Немез модифицировала силовое поле, чтобы послать сигнал радара в обоих направлениях. Туннель был пуст, вот только тянулся он на сотни километров во все стороны - настоящий лабиринт. В тридцати метрах впереди, за толстой металлической дверью, находился подземный гараж, где стояли какие-то машины и суетились люди. Несколько озадаченная, Немез на мгновение вышла из боевого режима - проверить, почему погасли огни. Прямо перед ней возникло нечто. У нее было меньше одной десятитысячной секунды, чтобы переключиться обратно. Четыре бронированных кулака ударили в нее с силой сотни тысяч копров. Ее отшвырнуло назад, к расколовшейся в щепки лестнице, она врезалась в каменную стену и вошла глубоко в камень. Свет так и не зажегся. За те двадцать стандартных дней, которые Великий Инквизитор провел на Марсе, он возненавидел красную планету сильнее, чем самый ад. Каждый день над поверхностью планеты бушевали песчаные бури - самумы, как называли их местные. Несмотря на то что кардинал Мустафа и его спутники поселились в губернаторском дворце на окраине Сент-Малахи, несмотря на то что дворец был герметически ничем не хуже звездолета, а воздух в нем регулярно фильтровался, а в окнах стояли пятьдесят два слоя прочного пластика, а двери больше смахивали на шлюзы, песок все равно находил дорогу внутрь. Принимая по утрам душ, Джон Доменико, кардинал Мустафа, с отвращением наблюдал, как стекают в слив красноватые от песка струи. Когда слуга помогал Великому Инквизитору одеваться - все одежды были свежевыстиранными и выглаженными, - на шелковых складках уже лежал слой песка. Во время завтрака - Мустафа завтракал в одиночестве в столовой губернатора - у него на зубах скрипел песок. Когда он вел допросы в просторной дворцовой зале для приемов, песок забирался под клобук Великого Инквизитора и под воротник, проникал в волосы и под аккуратно наманикюренные ногти. Снаружи все было еще хуже. Скиммеры и наземные машины стояли без движения. Космопорт работал лишь несколько часов в день, в краткие промежутки затишья между бурями. Наземные машины скоро превратились в песчаные дюны, и даже хваленые фильтры не справлялись с песком, проникавшим в двигатели и - казалось бы - цельные модули. Связь со столицей поддерживалась лишь благодаря нескольким древним краулерам и роверам да термоядерным челнокам, доставлявшим провизию и свежую информацию, но, несмотря на все усилия, работа правительственной комиссии и военных зашла в тупик. На пятый день самума пришло сообщение о нападении палестинцев на армейские базы на плато Фарсида. Майор Пиет, немногословный командир гарнизона, приказал своим солдатам и бойцам сил самообороны грузиться в краулеры и бронетранспортеры. На них напали в сотне километров от плато, и лишь половине отряда во главе с Пиетом удалось вернуться в Сент-Малахи. В начале второй недели сообщили об атаках палестинцев на различные посты в обоих полушариях. С гарнизоном на Элладе была потеряна всякая связь, а гарнизон на Южном полюсе сообщил на "Джебраил", что не выдерживает натиска и собирается сдаться. Губернатор Клэр Пало - она трудилась в крохотном кабинете, который раньше принадлежал одному из ее помощников, - после разговора с архиепископом Робсоном и Великим Инквизитором отправила в осажденный гарнизон термоядерное и плазменное оружие. Кардинал Мустафа также разрешил использовать огневую мощь "Джебраила", и лагерь палестинцов на Южном полюсе был уничтожен с орбиты. Силы самообороны, гарнизон Ордена, морпехи, швейцарские гвардейцы и коммандос Священной Канцелярии обороняли Сент-Малахи, в особенности - кафедральный собор и дворец губернатора. В условиях непрекращающейся бури любой местный житель, подходивший к городскому периметру ближе чем на восемь километров, если у него не было специального радиомаяка, уничтожался на месте, и лишь потом выяснялось, кто он такой и чего хотел. Некоторые оказались палестинскими партизанами. - Самум не может длиться вечно, - проворчал командор Браунинг, глава личной охраны Великого Инквизитора. - Он может дуть еще три или четыре стандартных месяца, - возразил майор Пиет, грудь которого была забинтована. - Или даже дольше. Расследование Священной Канцелярии пока ни к чему не привело полицейских, обнаруживших трупы в Арафат-каффиех, допросили вновь, с применением "правдосказа" и нейропроб, но они лишь подтвердили уже сказанное; судмедэксперты Канцелярии, трудившиеся бок о бок с коронерами из Сент-Малахи, сообщили, что ни один из трупов не подлежит воскрешению - Шрайк с корнем вырвал крестоформы; было решено с помощью автоматических зондов связаться с Пасемом, чтобы установить личности жертв и - что гораздо важнее - суть операции, которую проводил на Марсе "Опус Деи", используя сверхсовременный космопорт. Зонд вернулся через две недели по местному времени и доставил лишь сведения о мертвецах; никаких объяснений по поводу действий "Опус Деи" дано не было. На пятнадцатый день самума, когда стали поступать сообщения о новых нападениях палестинцев на конвои и гарнизоны, после множества бессмысленных допросов, Великий Инквизиторе громадным облегчением узнал от капитана Уолмака, связавшегося с ним по тактическому каналу, что обстоятельства требуют его немедленного возвращения на орбиту. "Джебраил" относился к новейшему типу "архангелов" и с борта катера, который доставил кардинала Мустафу на орбиту, казался весьма эффективным и устрашающим. Великий Инквизитор слабо разбирался в боевых звездолетах, но даже он заметил, что капитан Уолмак привел корабль в полную боеготовность: звездолет втянул в корпус многочисленные антенны и датчики, двигатель Гидеона облекли сверкавшей на солнце броней, из портов торчали стволы орудий. За "архангелом" вращался Марс - окутанный пыльным саваном диск цвета запекшейся крови. Кардинал Мустафа искренне надеялся, что видит эту планету в последний раз. Отец Фаррелл заметил, что все восемь факельщиков марсианской эскадры находятся в пределах пятисот километров от "Джебраила" - по космическим стандартам, едва ли не рядом Великий Инквизитор сообразил, что случилось и впрямь что-то очень серьезное. Катер Мустафы пристыковался первым. Уолмак лично встретил Великого Инквизитора в шлюзе, где внутреннее силовое поле поддерживало привычную силу тяжести. - Прошу прощения за вмешательство в ваши дела, ваша светлость... - начал капитан. - Ерунда, - отмахнулся кардинал Мустафа, отряхивая сутану. - Что стряслось, капитан? Уолмак подмигнул - из шлюза как раз появилась свита Великого Инквизитора: естественно, отец Фаррелл, командор Браунинг, трое чиновников Священной Канцелярии, сержант морской пехоты Нелл Каснер, специалист по воскрешениям епископ Эрдль и майор Пиет, бывший начальник марсианского гарнизона - Великий Инквизитор забрал его у губернатора. Кардинал Мустафа заметил нерешительность капитана. - Можете говорить свободно, капитан. Все эти люди нами проверены. Уолмак кивнул: - Ваша светлость, мы нашли корабль. Взгляд кардинала Мустафы выразил полнейшее недоумение. - Тяжелый транспорт, который покинул орбиту Марса в день бойни, - пояснил капитан. - Мы знали, что челноки должны были куда-то лететь... - Ах, - проговорил Великий Инквизитор. - Но мы предполагали, что его давно здесь нет, что он совершил прыжок в неизвестном направлении... - Так точно, сэр. Но я на всякий случай приказал обследовать систему, предположив, что он мог и не успеть совершить прыжок. Мы обнаружили его в поясе астероидов. - Он туда и направлялся? - спросил Мустафа. Капитан покачал головой: - Не думаю, ваша светлость. Он вращается сам по себе, двигатели заглушены... Наши приборы показывают, что корабль мертв... - Но это транспорт? - уточнил отец Фаррелл. Капитан Уолмак повернулся к помощнику Великого Инквизитора: - Да, святой отец. Это транспорт "Сайгон-мару". Грузоподъемность три миллиона тонн, в составе торгового флота еще со времен Гегемонии. - Гильдия, - негромко произнес Великий Инквизитор. - По принадлежности - да, ваша светлость, - мрачно признал Уолмак. - Но наши данные свидетельствуют о том, что "Сайгон-мару" был снят со службы и разрезан на металлолом восемь стандартных лет назад. Кардинал Мустафа и отец Фаррелл переглянулись. - Вы уже побывали на борту, капитан? - спросил командор Браунинг. - Нет, - ответил Уолмак. - Учитывая возможные политические осложнения, я хотел получить разрешение его светлости. - Отлично, - одобрил Великий Инквизитор. - Кроме того, - продолжал Уолмак, - мне требовался полный комплект швейцарских гвардейцев и морских пехотинцев. - Почему, сэр? - спросил майор Пиет, форма которого топорщилась на забинтованной груди. - Что-то здесь не так, сэр. - Уолмак перевел взгляд с майора на кардинала Мустафу. - Что-то очень и очень не так.

x x x

Более чем в двухстах световых годах от Марса эскадра "Гидеон" завершала поставленную задачу - уничтожала систему Люцифера. С седьмой и последней из систем, к которым была отправлена карательная экспедиция, справиться оказалось труднее всего. Система желтой звезды класса G с шестью планетами, две из которых были пригодны для жизни и без терраформирования, буквально кишела Бродягами - военными базами за поясом астероидов, родильными домами в этом поясе, "ангельскими" обиталищами вокруг самой внутренней из планет, заправочными станциями на орбите газового гиганта и орбитальным лесом между планетами, которые в Солнечной системе могли бы сойти за Венеру и Старую Землю. Эскадре понадобилось десять стандартных дней, чтобы отыскать и уничтожить эти жизненно важные узлы Бродяг. Когда с ними было покончено, адмирал Алдикакти созвала совещание на борту флагманского корабля и сообщила, что планы изменились: рейд оказался столь успешным, что они получили приказ разыскать новые цели и продолжить наступление. Алдикакти отправила на Пасем автоматический зонд и получила разрешение на продолжение самостоятельных действий. Семи "архангелам" предстояло прыгнуть к ближайшей системе в пространстве Священной Империи, к Тау Кита, где их должны были перевооружить, переоснастить и заправить; туда же должны были подойти и пять новых кораблей. Зонды уже обнаружили дюжину новых вражеских систем, ни одна из которых еще не получила сведений об учиненной бойне. Учитывая время на воскрешение, следующая атака планировалась через десять стандартных дней. Семь капитанов вернулись на свои корабли и стали готовиться к прыжку от Люцифера к базе ТКЦ. Командор Хоган Жабер - Жаба - нервничал. Помимо официальных обязанностей старшего помощника на борту "Рафаила", второго по старшинству после капитана де Сойи, у Жабера были еще обязанности шпиона, которому платили за слежку за капитаном и за сообщения обо всем подозрительном - сначала главе представительства Священной Канцелярии на борту "Уриила", а затем, насколько он мог судить, по цепочке вверх вплоть до легендарного кардинала Лурдзамийского. Проблема в данный момент заключалась в том, что Жабер что-то подозревал, но не мог определить источник своих подозрений. Вряд ли стоило сообщать по направленному лучу на "Уриил", что капитан отец де Сойя слишком уж часто принимает исповедь у своих подчиненных, хотя на деле именно это было одной из причин беспокойства для Жабера. Разумеется, Жаба Жабер стал шпионом не по призванию: оказавшись в положении джентльмена в стесненных обстоятельствах, он сначала поступил на военную службу, еще на Возрождении Малом, а затем, храня верность Империи и Церкви, как убеждал сам себя, возжелал постоянного притока денег, дабы вернуть утраченные владения, и стал шпионить за своим командиром. Исповедь не то чтобы выбивалась из общего ряда - в конце концов, вся команда состояла из христиан, переживших уже не одно воскрешение, и обстоятельства, в которых они оказались - угроза истинной, вечной смерти (если лучевой залп Бродяг прорвется сквозь силовой экран), - явно способствовали повышению религиозности. Но Жабер ощущал присутствие некоего дополнительного фактора - пожалуй, начиная с Маммоны. В промежутках между яростными сражениями в системе Люцифера весь экипаж и отделение швейцарских гвардейцев на борту "Рафаила" - двадцать семь человек, не считая сбитого с толку старшего помощника, - посещали конфессионал столь же регулярно, сколь космолетчики посещают публичные дома на Окраине. А конфессионал - единственное место на корабле, где нельзя задержаться, чтобы подслушать. Жабер не мог предположить, какой вызревает заговор. Бунт? Во-первых, это немыслимо - на протяжении трех столетий ни один корабль на Флоте даже близко не подходил к мятежу; во-вторых, нелепо - бунтовщики не ходят на исповедь, чтобы обсудить свои грехи с капитаном корабля. Может, капитан де Сойя набирает себе помощников для каких-нибудь неблаговидных делишек? Но вряд ли он может предложить экипажу что-то такое, что заставит матросов и солдат нарушить присягу. Команда не любила Хогана Жабера - его не любили еще с детства, это было врожденное проклятие его аристократичности, он знал, - но невозможно, чтобы они в конфессионале договаривались учинить ему какую-нибудь пакость. Если капитан де Сойя каким-то образом обольстил экипаж и склонил к измене, худшее, на что они способны, - украсть "архангел". (Жабер подозревал, что его назначили на "Рафаил" с учетом этого маловероятного события). Но зачем? "Рафаил" постоянно поддерживал связь с другими кораблями, не считая моментов самого прыжка и двух дней воскрешения после оного, и если команда попытается похитить звездолет, остальные корабли эскадры мгновенно уничтожат его. При этой мысли Хоган Жабер вздрогнул. Он не любил умирать и не желал делать это чаще, чем необходимо. Кроме того, если о нем будут помнить как о члене экипажа взбунтовавшегося корабля, это вряд ли поможет ему вернуть титул полновластного лорда на Возрождении Малом. А что, если кардинал Лурдзамийский - или кто там стоит на верху шпионской цепочки? - прикажет его пытать, отлучит от Церкви и казнит вместе с остальными, чтобы скрыть тот факт, что на борту "Рафаила" был ватиканский шпион? Эта мысль ввергла Жабера в пучину отчаяния. Он утешился тем, что подобная измена не просто маловероятна - она безумна. Сейчас не те времена, о которых он читал в книгах, когда моря Старой Земли бороздили корабли, экипажи которых устраивали бунты, становились пиратами, грабили торговые суда и терроризировали порты. Украденному "архангелу" просто будет некуда деться, негде спрятаться, негде пополнить боезапас, негде заправиться. Флот разделается с ним как нечего делать. Несмотря на все свои логические построения, командор Хоган Жабер по-прежнему чувствовал себя неуверенно. Он провел на вахте в рубке четыре часа во время разгона к точке прыжка, когда с "Уриила" поступило срочное сообщение: пять вражеских факельщиков-эсминцев прятались в пылевом торе у внутренней луны внешнего газового гиганта и теперь пытаются уйти в С-плюс, прикрываясь светилом системы как щитом. "Гавриилу" и "Рафаилу" предписывалось отклониться от курса, выпустить оставшиеся гиперкинетические ракеты, уничтожить факельщики, а затем вернуться на прежнюю траекторию. Флагман считал, что два "архангела" смогут прыгнуть через восемь часов после остальных. Капитан отец де Сойя отрапортовал о получении приказа и распорядился изменить курс; командор Жабер по тактическому каналу увидел, что капитан Стоун на "Гаврииле" сделала то же самое. "Адмирал не оставляет нас одних, - подумал старший помощник. - Не только мое начальство не доверяет де Сойе". Это была не то чтобы восхитительная погоня - не погоня вообще, если уж на то пошло. Учитывая гравитационную динамику системы, древним факельщикам Бродяг потребовалось бы четырнадцать часов для достижения релятивистской скорости, необходимой для прыжка. "Архангелы" же заняли нужные позиции всего через четыре часа после получения приказа. У Бродяг не было оружия, эффективного на таком расстоянии; что касается "Рафаила" и "Гавриила", они могли уничтожить факельщики добрый десяток раз. Если ракеты пройдут мимо цели, есть ведь еще нейродеструкторы. Командор Жабер находился на мостике - капитан отправился в свою каюту вздремнуть, - когда "архангелы" вышли на дистанцию поражения. Остальные корабли эскадры уже давно совершили квантовый прыжок. Жабер повернулся в кресле, чтобы вызвать капитана, и тут внезапно створки люка разошлись, и на мостике появился де Сойя в сопровождении других офицеров. На мгновение Жабер забыл о своих подозрениях - забыл, что ему платят за подозрительность, - уставившись на диковинную группу. Кроме капитана, здесь были сержант швейцарских гвардейцев - Грегориус - и двое его подчиненных. А также артиллерийский офицер командор Карел Шан, энергетик лейтенант Пол Дениш, эколог командор Беттц Аргайл и механик лейтенант Элия Гуссейн Меир. - Какого черта... - начал старший помощник Жабер и замолчал. Сержант Грегориус держал в руках парализатор, дуло которого смотрело в лицо Жаберу. У Жабера в голенище сапога был игольник, который он носил несколько недель, но о котором совсем забыл. На него еще никогда не направляли оружие - даже парализатор, - и он испытывал сейчас ощущение, от которого немедленно захотелось намочить штаны. Он сосредоточился на том, чтобы совладать со своим мочевым пузырем. На то, чтобы сосредоточиться на чем-нибудь другом, его уже не хватило. Женщина в мундире швейцарского гвардейца подошла к нему и вытащила из сапога игольник. Жабер смотрел на оружие так, будто никогда раньше его не видел. - Хоган, - проговорил капитан де Сойя, - мне очень жаль. Но мы проголосовали и решили, что не можем терять время, уговаривая вас присоединиться к нам. Поэтому вам придется посидеть под замком. Призвав на память все диалоги из виденных мелодрам, Жабер отважился на блеф: - У вас ничего не выйдет! "Гавриил" уничтожит вас. Вас арестуют и казнят. Они вырвут крестоформы из ваших... Парализатор в руке сержанта тихо загудел. Если бы его не удержали и не усадили на пол, Хоган Жабер наверняка рухнул бы навзничь. Капитан де Сопя занял освободившееся кресло. - Смените курс, - приказал он лейтенанту Меиру. - Введите координаты для прыжка. Полное аварийное ускорение. Полная боеготовность. - Он повернулся и посмотрел на Жабера. - А этого засуньте в саркофаг. Гвардейцы вынесли крепко спящего шпиона. Прежде чем приказать, чтобы убрали внутреннее силовое поле, прежде чем наступила невесомость, капитан де Сойя позволил себе насладиться мимолетным, но восхитительным чувством полета; такое испытывает человек, прыгнувший с утеса, до того, как сила тяжести устанавливает свой категорический императив. На деле корабль всем корпусом содрогался под ускорением более чем в шестьсот g, что почти на 180 процентов превышало стандартное. Любая флуктуация силового поля мгновенно убила бы экипаж. Но до точки прыжка оставалось уже меньше сорока минут. Де Сойя не был уверен, что поступает правильно. Мысль о том, что он изменяет Государству и Церкви, была для него ужаснейшей мыслью на свете. Но он знал, что, если у него и вправду бессмертная душа, выбора попросту не остается. Надеяться на чудо - или по крайней мере на то, что удача повернется к ним лицом, - заставляло капитана де Сойю то обстоятельство, что к нему присоединились еще семь человек. Восемь, считая его самого, из двадцати восьми членов экипажа. Остальных парализовали, и теперь они спали в своих саркофагах. Де Сойя знал, что и ввосьмером можно прекрасно справиться с управлением "Рафаилом" практически в любой ситуации: ему повезло - или то было милостью небес, - что к нему присоединились несколько офицеров. Поначалу капитан полагал, что может рассчитывать только на Грегориуса и двух его гвардейцев. Первыми отважились нарушить присягу трое швейцарских гвардейцев - после "зачистки" второго родильного астероида в системе Люцифера. Несмотря на присягу Священной Империи, Церкви и швейцарской гвардии, эти молодые люди восприняли избиение младенцев как откровенное убийство. Дона Фу и Энос Делрино обратились сперва к своему сержанту, а затем вместе с ним пришли в исповедальню и поделились своими сомнениями с де Сойей. Сначала они хотели попросту сбежать. Но де Сойя предложил другой план. Лейтенант Меир пришел на исповедь с теми же проблемами. Безжалостное истребление невыразимо прекрасных "ангелов", которое он наблюдал в тактическом пространстве, отравило ему душу и едва не заставило его вернуться к религиям предков - иудаизму и исламу. Вместо этого он отправился на исповедь и признал свою психическую неуравновешенность. Капитан де Сойя изумил Меира, сообщив лейтенанту, что его проблемы не вступают в конфликт с христианством. В последующие дни угрызения совести привели на исповедь эколога командора Беттц Аргайл и энергетика лейтенанта Пола Дениша. Убедить Дениша оказалось сложнее всего, но долгие разговоры с соседом по каюте, лейтенантом Меиром, сделали свое дело. Последним к заговору присоединился артиллерийский офицер Карел Шан: он больше не мог направлять смертоносные лучи нейродеструкторов и не спал уже три недели. В последний день пребывания в системе Люцифера де Сойя осознал, что больше рассчитывать не на кого. Остальные члены экипажа рассматривали происходящее как грязную, но необходимую работу. Когда дойдет до стычки, большинство офицеров, матросов и швейцарских гвардейцев на борту окажутся на стороне старшего помощника Хогана. Поэтому капитан вместе с сержантом Грегориусом решил не давать им такой возможности. - Нас вызывает "Гавриил", капитан, - сообщил лейтенант Дениш. Он подключился не только к пульту управления огнем, но и к передатчику. Де Сойя кивнул. - Убедитесь, что все саркофаги включены. - Впрочем, он знал, что в проверке необходимости нет, что каждый бодрствующий член экипажа занял место согласно боевому расписанию, а остальные лежат в саркофагах, пристегнутые ремнями безопасности. Прежде чем выйти в тактический режим, де Сойя проверил траекторию на центральном дисплее. Они уходили от "Гавриила", несмотря на то что тот шел с ускорением в триста g и изменил курс с тем расчетом, чтобы перехватить "Рафаил". Вдалеке виднелись факельщики Бродяг, медленно ползущие к своей точке перехода. Де Сойя мысленно пожелал им удачи; единственная причина, по которой они еще существуют, - внезапная смена курса "Рафаилом". Он включил тактический дисплей. В следующий миг он сам себе показался великаном, стоящим в космосе. Шесть планет, несчетное количество лун, горящие орбитальные леса системы Люцифера простирались на уровне его талии. Далеко за пылающим солнцем балансировали на крошечных плазменных выхлопах мотыльки - факельщики Бродяг. Выхлоп "Гавриила" был гораздо длиннее, а ослепительно сверкающий выхлоп "Рафаила" затмевал сияние звезд. Капитан Стоун ожидала де Сойю. - Федерико, - проговорила она, стоя в нескольких шагах от него. - Что ты творишь, во имя всего святого? Де Сойя думал о том, чтобы не отвечать на вызов. Если бы это позволило им выиграть несколько драгоценных минут, он бы и не отозвался. Однако он хорошо знал Стоун. Она бы не стала медлить. Капитан бросил взгляд на дисплей. До момента перехода оставалось тридцать шесть минут. "Капитан! - раздался в наушниках взволнованный голос командора Шана. - Обнаружены четыре ракеты! Я их засек!" Капитан де Сойя был уверен, что ничем - ни мимикой, ни непроизвольным жестом - не выдал своих чувств перед капитаном Стоун. Связавшись с Шаном, он проговорил: - Все в порядке, Карел. Я их вижу. Они движутся к факельщикам. - Затем на тактической частоте обратился к Стоун: - Кажется, вы атаковали Бродяг? Лицо Стоун оставалось суровым даже на симуляторе. - Разумеется. А почему ты не сделал этого, Федерико? Вместо ответа де Сойя шагнул ближе к солнцу. На его глазах ракеты вынырнули прямо перед факельщиками. Они взорвались через несколько секунд: две термоядерные, затем две плазменные. У всех факельщиков защитные силовые экраны были на максимуме (на тактическом дисплее это выглядело так, словно корабли окружены оранжевыми коконами), но взрывы смели всякую защиту. Изображение сделалось красным, потом белым, а потом три факельщика просто-напросто исчезли, перестали существовать как материальные объекты. Еще два превратились в кучу обломков, по-прежнему двигавшихся к теперь уже никому не нужной точке перехода. Последний уцелел, но его силовой экран рухнул, а выхлоп исчез. Если кто и выжил во время взрыва, теперь они все были мертвы, ибо корабль пронизывала жесткая смертоносная радиация. - Что ты делаешь, Федерико? - повторила капитан Стоун. Де Сойя помнил, что капитана Стоун зовут Хален. Но предпочел не переходить на личности. - Выполняю приказ, капитан. Даже на симуляторе лицо Стоун выразило сомнение. - Какой приказ, капитан де Сойя? О чем вы говорите? - Оба знали, что их разговор записывается. И тот, кто выживет, будет обладать записью беседы. Де Сойя постарался, чтобы его голос прозвучал твердо: - Нам передали приказ с корабля адмирала Алдикакти, за десять минут до прыжка. Мы выполняем этот приказ. Лицо Стоун оставалось бесстрастным, но де Сойя догадывался, что она уточняет у своего старшего помощника, выходил ли "Уриил" на связь с "Рафаилом". На самом деле выходил, но совсем по другому поводу: флагман передавал точные координаты рандеву в системе Тау Кита. - Что это за приказ, капитан де Сойя? - Секретный, капитан Стоун. И к "Гавриилу" он не относится. - Командору Шану де Сойя сказал: - Наведите нейродеструкторы и передайте мне управление, как договаривались. Секунду спустя в его правой руке появился пульт, невидимый для Стоун, но вполне ощутимый для де Сойи. Он попытался расслабить кисть, но указательный палец как бы сам собой лег на кнопку. По тому, сколь свободно, сколь небрежно висела вдоль тела правая рука капитана Стоун, де Сойя догадывался, что его собеседница тоже держит в руке пульт. В тактическом пространстве их разделяло около трех метров. Между ними, на уровне груди, двигались к плоскости эклиптики выхлоп "Рафаила" и более короткий выхлоп "Гавриила". - Капитан де Сойя, ваша новая точка перехода не соответствует координатам Тау Кита. - У нас новый приказ, капитан Стоун. - Де Сойя посмотрел в глаза своему бывшему помощнику. Хален всегда замечательно умела скрывать свои чувства. На факельщике "Бальтазар" он не раз и не два проигрывал ей в покер. - Куда вы направляетесь теперь, капитан де Сойя? Тридцать три минуты до прыжка. - Секретная информация, капитан Стоун. Могу только сказать, что по завершении операции "Рафаил" присоединится к эскадре в системе Тау Кита. Левой рукой Стоун потерла щеку. Де Сойя внимательно наблюдал за пальцами ее правой руки. Чтобы открыть огонь, ей не придется поднимать руку, но, как правило, в таких случаях срабатывает инстинкт и человек машинально прицеливается в противника... Де Сойя ненавидел нейродеструкторы и знал, что Стоун относится к ним ничуть не лучше. Это было оружие трусов, запрещенное к использованию штабом Флота и Церковью - до санкционированной Святым Престолом экспедиции. В отличие от тех, что применялись во времена Гегемонии, новые нейродеструкторы уничтожали все живое на борту противника, выкашивали будто серпами. Если в двух словах, принцип их действия состоял в следующем: аккумуляторы, питавшиеся от двигателя Гидеона, испускали волны, вносившие искажения в пространственно-временной континуум. В результате возникало легкое нарушение матрицы реального времени, похожее на неудачный прыжок в пространстве Хоукинга, и этого легкого нарушения было вполне достаточно, чтобы уничтожить хрупкую гармонию человеческого мозга. Но хоть Стоун и разделяла ненависть офицеров флота к нейродеструкторам, она наверняка решит ими воспользоваться. На постройку "Рафаила" были затрачены огромные суммы, поэтому Стоун, во-первых, попытается помешать украсть корабль, не повредив при этом сам звездолет. Проблема состояла в том, что даже залп из нейродеструкторов вряд ли помешает "Рафаилу" совершить прыжок - все зависит от того, какая программа заложена в бортовой компьютер и насколько она уже выполнена. По традиции капитан проводил прыжок вручную - по крайней мере всегда держал под рукой кнопку сброса, - но у Стоун не было никаких гарантий, что де Сойя намерен следовать традициям. - Могу я поговорить с командором Жабером? - спросила Стоун. Де Сойя улыбнулся: - Мой старший помощник занят, он выполняет свои обязанности. - "Значит, Хоган - шпион. Вот подтверждение, которого нам не хватало". "Гавриил" уже не смог бы догнать их, даже ускорившись до шестисот g. "Рафаил" достигнет точки перехода задолго до того, как другой звездолет окажется на "абордажном" расстоянии. Итак, чтобы остановить их, Стоун придется пустить в ход "лучи смерти", а затем потратить драгоценную энергию на то, чтобы подавить силовые экраны. Если она ошибается - если де Сойя и вправду действует в соответствии с полученными в последнюю минуту приказами, - ее почти наверняка ждет военный трибунал и позорная отставка. Но если она ничего не предпримет, а де Сойя и впрямь намеревается угнать "архангел", ее точно отдадут под суд, отправят в отставку, отлучат от церкви и, вполне возможно, казнят. - Федерико, - тихо сказала она, - пожалуйста, сбросьте скорость, чтобы мы могли вас догнать. Потом вы снова разгонитесь и отправитесь выполнять свои секретные приказы. Я всего лишь прошу разрешения пройти на борт "Рафаила" и убедиться, что все в порядке. Де Сойя помедлил с ответом. Он не мог на это пойти - торможение неминуемо приведет к медленному двухдневному воскрешению команды перед следующим прыжком. Он не сводил глаз с лица Стоун, одновременно следя за изображением "Гавриила" на фоне ослепительно белого хвоста пламени. Может быть, она попытается пробить экраны "Рафаила" обычным оружием. У де Сойи не было никакого желания пускать в ход ракеты или лучевые пушки, не хотелось ни в коем случае уничтожать "Гавриил". Да, он изменил Церкви и государству, но убийцей становиться не собирался. Значит, нейродеструкторы... - Хорошо, Хален, - почти весело отозвался он. - Я прикажу Хогану уменьшить ускорение до двухсот g, чтобы вы могли подойти к нам. - Он повернул голову, словно собираясь отдать приказ. Должно быть, его рука дрогнула. Рука Стоун тоже - невидимое оружие слегка приподнялось, когда она надавила на кнопку. За долю секунды до залпа де Сойя заметил восемь искорок, отделившихся от "Гавриила". Стоун не желала испытывать судьбу - она вознамерилась испарить "Рафаил", хотя бы так не дать ему ускользнуть. Виртуальный образ капитана Стоун отшатнулся и исчез, когда на ее корабль обрушились "лучи смерти". Люди на борту мгновенно погибли, и связь нарушилась. Менее чем секунду спустя капитан де Сойя ощутил, что его выдернуло из тактического пространства и что нейроны в его мозгу буквально поджарились. Кровь хлынула из его глазниц, рта и ушей, но капитан был уже мертв, как и все остальные бодрствовавшие на борту "Рафаила" - сержант Грегориус и двое его гвардейцев, лейтенанты Меир и Дениш, командоры Аргайл и Шан. Шестнадцать секунд спустя восемь ракет возникли в реальном пространстве и взорвались рядом с безмолвным "Рафаилом".

x x x

Гиес наблюдал в реальном времени, как Рауль Эндимион попрощался с провожавшими его людьми в красных балахонах, сел в каяк и принялся грести по направлению к арке портала. Местное население, похоже, праздновало двойное лунное затмение, над рекой грохотал фейерверк, из тысяч глоток вырывались диковинные звуки. Гиес встал и приготовился пройти по воде, чтобы выхватить жертву из каяка. Было решено, что, если Рауль Эндимион окажется один, его следует оставить в живых для допроса - поскольку главной целью было установить местонахождение девчонки Энеи, но никто не запрещал слегка поиздеваться над ним. Гиес намеревался переключиться в боевой режим и перерезать Эндимиону сухожилия на руках. Он мог сделать это в долю секунды, причем так, чтобы человек не истек кровью до того, как окажется на борту звездолета. Шесть километров до портала Гиес преодолел практически мгновенно, на ходу проверяя лица прохожих и заглядывая в диковинные повозки, словно замершие на дороге. Очутившись у арки и укрывшись в ивняке на высоком берегу канала, он переключился в стандартный режим. Его задача - охранять черный ход. Немез свяжется с ним, когда найдет пропавшего беглеца. За двадцать минут ожидания Гиес успел переговорить со Скиллой и Бриареем, но от Немез не было ничего. Это удивляло. Все молча допускали, что она должна найти пропавшего человека за несколько секунд реального времени. Гиес не беспокоился - он просто не умел беспокоиться в истинном смысле слова, - он лишь предположил, что Немез все еще разыскивает беглеца, непрерывно переключаясь из режима в режим. Должно быть, все его запросы приходились как раз на те моменты, когда она была в боевом режиме. Кроме того, он отдавал себе отчет, что Немез, как более ранний экземпляр, расходует больше энергии. Она меньше их привыкла к общению на этих частотах. Гиес ничуть не возражал бы, если бы им приказали не извлекать Немез из камня на Роще Богов, а попросту найти ее и уничтожить. Движение на реке было оживленным. Всякий раз, когда к арке портала с запада или с востока приближалось судно, Гиес переключался и шел по покрытой растениями поверхности воды проверять. С некоторых пассажиров он снимал тюрбаны, дабы убедиться, что перед ним не Эндимион и не андроид, А.Беттик, и не эта девчонка, Энея. На всякий случай он делал пассажирам биопсию, каждый раз удостоверяясь, что это исконные обитатели Витус-Грей-Балиана Б. После очередной проверки он возвращался в свое укрытие и снова принимался ждать. Через пятнадцать минут после того, как он покинул катер, сначала над порталом, а затем и сквозь арку, пролетел боевой скиммер. Забираться в него было бы утомительно. Вдобавок внутри вместе с солдатами находилась Скилла, поэтому Гиесу не пришлось утруждать себя. [Надоело,] - сказала Скилла. [Точно,] - согласился Гиес. [Где Немез?] - подал из города голос Бриарей. Он сообщил, что эти идиоты-солдаты получили наконец разрешение на обыск и ходят теперь из дома в дом. [Она со мной не связывалась,] - ответил Гиес. Во время лунного затмения он заметил фургон, который остановился на берегу. Из фургона выскочил Рауль Эндимион. Гиес был уверен, что не ошибся. Совпадали не только внешние данные, которые хранились у него в памяти, совпадал и запах, который передала им всем Немез. Гиес мог бы переключиться незамедлительно, подойти к человеку, который застыл как вкопанный, и сделать ему биопсию, но решил, что не стоит. Все равно ошибки быть не могло. Вместо того чтобы связаться со своими клонами или попытаться предупредить Немез, Гиес подождал еще минуту. Предвкушение доставляло ему удовольствие. Он не хотел делиться этим удовольствием с кем бы то ни было. Кроме того, подумалось ему, лучше подождать, пока Эндимион расстанется с местными, которые вон уже машут ему на прощание руками. Гиес наблюдал, как Рауль Эндимион в своей идиотской лодчонке выгребает на центральное течение реки. Он прикинул, что лучше забрать Эндимиона вместе с каяком; если местные знают, что он плывет к порталу, значит, он должен исчезнуть целиком. Они лишь заметят вспышку, и Эндимион как бы растворится в воздухе. На самом же деле Гиес подхватит каяк с пассажиром и заключит их в свое поле. В конце концов каяк тоже может пригодиться - у него наверняка особый запах... На обоих берегах канала местные пели и веселились. Лунное затмение стало полным. Над рекой взорвались фейерверки, которые отбросили причудливые тени на ржавую арку. Эндимион отвернулся от провожающих и сосредоточился на том, чтобы удержать лодку в центральном течении. Гиес поднялся, лениво потянулся и приготовился к переключению. Внезапно рядом с ним, почти вплотную, возникло нечто высотой около трех метров. "Невозможно, - подумал Гиес. - Я должен был ощутить искажение поля..." Взмывшие в небо ракеты отразились на хромированном панцире. Металлические зубы и хромированные шипы искажали распускающиеся огненные цветы - желтые, белые, красные... Гиес перехватил собственное отражение, изуродованное, обезображенное, и в следующий миг переключился. На переключение обычно уходило меньше микросекунды. Но каким-то образом одна из четырех когтистых лап неведомого существа проникла сквозь экран до того, как тот полностью сформировался. Пальцы-лезвия вонзились в синтетическую плоть, нащупывая одно из сердец. Гиес не обратил на это внимания и атаковал сам, взмахнув серебристой рукой, как саблей. Этот удар рассек бы углеродистый сплав, как мокрую картонку. Но на существо удар никак не подействовал. Посыпались искры, раздался глухой стук, онемевшая рука Гиеса отскочила. Когтистая лапа тем временем выдирала километры волокна, из которых состояли внутренние органы киборга. Гиес сообразил, что его распороли от пупка до груди. Какая разница? Он по-прежнему работоспособен. Гиес стиснул правую руку в кулак и ткнул им в налитые кровью глаза. Разомкнулись и сомкнулись громадные челюсти, и правую руку Гиеса как отрезало ниже запястья. Гиес бросился на призрака, пытаясь совместить экраны, чтобы самому пустить в ход зубы. Две громадные лапы стиснули его, пальцы-лезвия вновь проникли сквозь экран и погрузились в плоть. Хромированный череп стремительно приблизился, шип пронзил правый глаз Гиеса и правую лобную долю. Гиес закричал - не от боли, хотя впервые за свою короткую жизнь он ощутил нечто вроде боли, - но от безудержной ярости. Его зубы щелкнули как стальные капканы, когда он потянулся к горлу существа, но то спокойно удерживало его на расстоянии вытянутой руки. Затем чудовище выдрало из груди Гиеса оба сердца и швырнуло их в воду. Наносекунду спустя, одним движением перекусив Гиесу хребет, оно отделило голову киборга от тела. Гиес попытался включить телеметрический контроль, глядя на происходящее уцелевшим, залитым кровью глазом и одновременно вызывая клонов, но передатчик в черепе был уже сломан, а приемник в селезенке вырван с мясом. Мир завертелся перед глазами - сначала корона солнца, выходящего из-за второй луны, затем ракеты, затем разноцветная поверхность реки, затем снова небо - и тьма. Теряя сознание, Гиес догадался, что его голову бросили в реку. Последним образом, запечатлевшимся на его сетчатке перед тем, как голова погрузилась в воду, было безголовое, судорожно подергивающееся тело, прижатое к панцирю неведомого врага, обвисшее на многочисленных шипах. Со вспышкой Шрайк переместился, а голова Гиеса ударилась о воду и погрузилась в темные волны.

x x x

Радаманта Немез появилась пять минут спустя. Она переключилась и увидела, что речной берег пуст, если не считать безголового трупа ее клона. Ветроцикл с семейством в красных балахонах исчез. На реке не было ни одной лодки. Солнце потихоньку выплывало из-за второй луны. - Гиес здесь, - сообщила она Бриарею и Скилле, которые вместе с солдатами находились в городе. Солдаты нашли и освободили от наручников спящего охранника. Никто из допрошенных местных не признался, чей это дом. Скилла предложила полковнику Винаре не тратить больше времени на пустые расспросы. Отключив силовой экран, Немез ощутила некий дискомфорт. Все ее ребра - из кости и пермастали - были повреждены либо погнуты. Некоторые внутренние органы превратились в кашу. Левая рука не слушалась. Она пробыла без сознания около двадцати стандартных минут. Без сознания! За все четыре года, проведенных в камне на Роще Богов, она ни разу не теряла сознания. И все повреждения получены через непроницаемый силовой экран! Какая разница? Покинув этот забытый Техно-Центром мир, она позволит телу заняться самовосстановлением. Немез опустилась на колени рядом с телом клона. Тот был распорот, обезглавлен, чуть ли не вывернут наизнанку. И все еще подергивался. Немез вздрогнула - не из сочувствия к Гиесу, не из отвращения к поврежденному телу киборга; сказать откровенно, она восхищалась профессионализмом Шрайка, - но от раздражения. Как она могла пропустить эту схватку! Атака в туннеле была слишком быстрой и неожиданной - ее застали в момент переключения, что до сих пор считалось невозможным. [Я найду его,] - передала она и переключилась. Воздух загустел, сделался похожим на патоку. Немез спустилась к воде, преодолела сопротивление водной поверхности и пошла бродить по дну, вызывая на общей частоте и проверяя дно радаром. Она нашла голову Гиеса в километре ниже по течению, которое здесь было довольно сильным. Пресноводные ракообразные уже объели губы и оставшийся глаз и подбирались к глазницам. Немез смахнула их и вынесла голову на берег канала. Передатчик Гиеса был расплющен, вокодер исчез. Немез протянула микроволокно и установила прямую связь с блоком памяти. С левой стороны череп Гиеса был проломлен, из дыры вытекали мозговая жидкость и ДНК-гель. Она ни о чем не спрашивала. Просто переключилась и перегрузила память в себя, одновременно передавая ее содержимое двум другим киборгам. [Шрайк,] - сказала Скилла. [А то,] - бросил Бриарей. [Тихо,] - приказала Немез. - [Разберитесь со своими придурками. Я приберусь здесь и буду ждать вас в катере.] Дырявая голова Гиеса пыталась что-то сказать, отчаянно шевеля остатками языка. Немез поднесла ее к уху. - Пжста. "Пожалуйста". - Пмги. "Помоги". - М-м... "Мне" Немез опустила голову и посмотрела на тело на берегу. Многих органов не хватало. В речном иле колыхались сотни метров микроволокна, некоторые обрывки уже плыли по течению. Внутренние органы и нейроблоки были расколоты. На осколках костей заиграли лучи солнца - Двойная Тьма подходила к концу. Пожалуй, тут не поможет ни хирург катера, ни даже звездолета. А у самого Гиеса исцеление займет не один месяц. Немез отложила голову в сторону, завернула тело киборга в его собственное микроволокно. Убедившись, что вокруг пусто, она зашвырнула труп далеко в реку. Она успела заметить во время прогулки по дну, что река кишит безжалостными хищниками. Пускай - кое-что им явно придется не по вкусу. Она вновь подняла голову Гиеса. Язык по-прежнему шевелился. Ухватившись пальцами за пустые глазницы, Немез размахнулась и отправила голову вслед за телом. Та скрылась под водой почти беззвучно. Немез приблизилась к арке портала, отыскала защиту, проникла под нее и подключилась. [Не понимаю,] - сказал Бриарей. - [Он открылся в никуда.] [Вовсе нет,] - возразила Немез, перепроверив данные. - [Никуда в старой Сети. Никуда в смысле - туда, где Техно-Центр не ставил порталов.] [Это невозможно,] - вмешалась Скилла. - [Не существует порталов, кроме тех, которые ставил Техно-Центр.] Немез вздохнула. Ее клоны были полными идиотами. [Заткнитесь и возвращайтесь на катер. Придется докладывать лично. Советник Альбедо наверняка пожелает сам подключиться к памяти Гиеса.] Немез переключилась и устремилась к катеру сквозь густой, мутно-желтый воздух.

12

Я вовсе не забыл о красной, "панической" кнопке. Проблема была очень проста - когда впадаешь в настоящую панику, тут уж не до кнопок. Каяк падал в воздушную бездну, далеко внизу, в тысячах метров подо мной, виднелись багрово-черные тучи, а над головой нависали мелочно-белые облака. Я выронил весло и тупо наблюдал за его полетом. Мы с каяком падали быстрее, чем весло, по причине различных аэродинамических свойств и скорости (в тот момент я был не в состоянии рассчитать все параметры). Огромные овальные капли из реки, которые перенеслись вместе со мной, тоже падали, то разделяясь, то сливаясь в сферы и эллипсоиды, как в невесомости, и ветер уносил их прочь. Игольник, позаимствованный у охранника в спальне Дем Лоа, застрял между моим бедром и "фартуком" кокпита. Мои руки раскинуты, словно я вообразил себя птицей, готовой взлететь. Пальцы в ужасе стиснуты в кулаки. Челюсти сжаты до скрежета зубовного. Падение продолжалось. Высоко позади виднелась арка портала, впрочем, слово "арка" было неуместно - в воздухе плавала металлическая конструкция, то ли кольцо... то ли тор... толи ржавый пончик. На мгновение в этом кольце мелькнуло небо Витус-Грей-Балиана Б и тут же исчезло, остались только облака. Металлическое кольцо было единственной материальной вещью в воздушном океане, но я уже опустился на добрую тысячу метров ниже. Голова пошла кругом. Внезапно мне показалось, что я птица. Я увидел, как подлетаю к порталу, как усаживаюсь на кромку арки и жду... Жду чего? Я еще крепче ухватился за борта каяка, который летел носом вниз, к лиловой бездне в километрах и километрах подо мной. Именно тогда я и вспомнил о "панической" кнопке. "Не трогай ее, что бы ни случилось, - сказала Энея, когда мы спускали каяк на воду в Ганнибале. - Не трогай ее до тех пор, пока у тебя не останется иного выхода". Каяк опять развернулся по горизонтальной оси, и меня чуть не выбросило. Задница уже не касалась подушечки на дне кокпита. Я как бы плавал внутри, а сам каяк мчался вниз в окружении этакого созвездия из капель воды. Я решил, что другого выхода у меня и впрямь не остается, сорвал пластиковую крышку и надавил пальцем на красную кнопку. На корпусе лодки перед кокпитом и позади него раскрылись панели. Я пригнулся, когда надо мной начал разворачиваться аккуратно сложенный материал. Каяк сначала выровнялся, а потом резко затормозил - я чуть было из него не вывалился - и бешено закачался. Из бесформенной массы у меня над головой потихоньку складывалось нечто - более сложное, нежели обыкновенный парашют. Даже несмотря на нарастающую панику, я узнал материал: мы с А.Беттиком покупали его на индейском рынке. Пьезоэлектрическая ткань со встроенными солнечными батареями была почти прозрачной и очень легкой, но крепкой и запоминала до дюжины конфигураций; мы тогда думали купить еще и заменить холст на главной студии - тот уже давно пришел в негодность, - но мистер Райт не захотел. Заявил, что предпочитает приглушенный свет. Десяток метров нового материала А.Беттик отнес к себе в мастерскую, а я о нем попросту забыл... И вспомнил только теперь. Падение прекратилось. Каяк висел под громадным треугольным парусом, который поддерживали десять нейлоновых шкотов, крепившихся к корпусу. Мы продолжали спускаться, но теперь это уже был именно спуск, а никак не падение. Я посмотрел наверх - ткань была прозрачной, - но арки портала не разглядел, ее заволокло облаками. Ветер и воздушные течения несли меня прочь. Наверно, мне следовало быть признательным моим друзьям, девочке и андроиду, которые предусмотрели подобную возможность и снарядили каяк соответствующим образом, но первое, о чем я подумал, было - "Разрази вас гром!". Это было уже слишком. Очутиться в воздушном пространстве неведомого мира, не видеть земли... Если Энея знала, что меня забросит сюда, почему она не... Не видеть земли? Я перегнулся через борт и посмотрел вниз. Возможно, предполагалось, что я аккуратно спланирую на некую поверхность... Нет. Подо мной - лишь многокилометровая толща воздуха, ничего больше; на дне ее громоздятся лиловые тучи, яростно сверкают молнии. Должно быть, давление там просто чудовищное. Кстати сказать, если это и вправду юпитерианский мир - сам Юпитер, Вихрь или какой-нибудь еще, - откуда здесь взяться кислороду в количестве, достаточном для дыхания? Насколько мне известно, все газовые гиганты, обнаруженные людьми, состоят из враждебных человеку газов - метана, аммиака, гелия, фосфина и прочей гадости. Никогда не слышал о газовых гигантах с пригодной для дыхания смесью кислорода и азота. И тем не менее я дышал. Воздух был более разреженным, чем на других мирах, где я побывал, и слегка отдавал аммиаком, но для дыхания вполне годился. Значит, это не газовый гигант. Куда меня, черт подери, занесло? Я поднял руку и произнес, обращаясь к браслету на запястье: - Где я, черт возьми? После паузы - я еще успел подумать, что эта штуковина таки сломалась на Витус-Грей-Балиане Б, - комлог отозвался нравоучительным тоном: - Неизвестно, месье Эндимион. У меня недостаточно данных. - Выкладывай, что у тебя есть. Тут же на меня обрушились сведения о температуре по Кельвину, атмосферном давлении в мини-барах, средней плотности в граммах на кубический сантиметр, предположительной скорости убегания в километрах в секунду и расчетном магнитном поле в гауссах, после чего пошел длинный перечень атмосферных газов и рассуждения о соотношении элементов. - Скорость убегания - пятьдесят четыре целых две десятых километра в секунду, - повторил я. - Вполне подходит для газового гиганта. - Совершенно верно, - откликнулся комлог. - На юпитерианских мирах скорость убегания составляет пятьдесят девять целых пять десятых километра в секунду. - Но атмосфера здесь совершенно иная, - продолжал я размышлять вслух. Слоисто-кучевые облака стремительно увеличивались в размерах, словно на голографическом экране. Их толщина составляла около десяти километров, нижний край терялся в лиловых тучах, где сверкали молнии. Солнечный свет казался золотистым и приглушенным, почти вечерним. - В моей памяти нет сведений о планетах с подобной атмосферой, - сообщил комлог. - Оксид углерода, этан, ацетилен и прочие углеводороды не совпадают с параметрами шкалы Сольмева, это можно объяснить кинетической молекулярной энергией и солнечной радиацией, разрушающей метан; а присутствие оксида углерода представляет собой результат испарения метана и водяных паров в нижних слоях, когда температура превышает тысячу двести градусов по Кельвину, но уровень кислорода и азота... - Что? - поторопил я. - Указывает на наличие жизни, - закончил комлог. Я обернулся, внимательно осмотрел небо с облаками, будто ожидая, что из-за них вот-вот появятся местные жители. - Жизнь на поверхности? - уточнил я. - Вряд ли, - ответил комлог. - Если этот мир соответствует стандартам, давление на так называемой поверхности должно составлять чуть менее семидесяти миллионов атмосфер в единицах Старой Земли, при температуре около двадцати пяти тысяч градусов по Кельвину. - Как высоко мы находимся? - Трудно сказать. Но, учитывая, что на данный момент атмосферное давление составляет 0,76 от стандарта Старой Земли, можно предположить, что мы находимся над тропосферой, в нижних слоях стратосферы. - Разве тогда не должно быть холоднее? Это же почти вакуум. - Не на газовом гиганте, - снисходительно ответил комлог. - Оранжерейный эффект создает термический слой, нагревая нижние слои стратосферы до почти приемлемой по человеческим меркам температуры. На расстоянии в несколько тысяч метров температура может то повышаться, то существенно понижаться. - Несколько тысяч метров, - повторил я. - Сколько до вакуума и сколько под нами? - Неизвестно. Можно экстраполировать, что отношение экваториального радиуса планеты к верхним слоям атмосферы составляет приблизительно семьдесят тысяч километров, а толщина слоя кислорода, азота и углекислого газа - от трех до восьми тысяч километров относительно двух третей расстояния до гипотетического центра планеты. - От трех до восьми тысяч километров, - тупо повторил я. - Где-то пятьдесят тысяч километров над поверхностью... - Приблизительно, - уточнил комлог. - Следует отметить, что при подобном давлении на поверхности молекулярный кислород металлизируется... - Ага, - перебил я. - Пока хватит. - У меня было такое ощущение, что меня вот-вот вытошнит. - Должен указать на аномалию. Цветовая окраска слоисто-кучевых облаков указывает на наличие моносульфида аммиака или полисульфидов, хотя на уровне апотропосферы должны существовать лишь аммиачные облака, тогда как водяные облака должны формироваться при давлении не выше десяти атмосфер, поскольку... - Хватит, - сказал я. - Я указываю на это потому, что здесь имеется любопытный атмосферный парадокс... - Заткнись, - не выдержал я. Когда солнце зашло, стало холодно. Этот закат я буду помнить до самой смерти. Высоко-высоко надо мной куски голубого неба потемнели до гиперионской сочной ляпис-лазури, а потом стали темно-багровыми. Когда небо вверху и бездна внизу потемнели, облака вокруг сделались ярче. Я говорю "облака", но этим словом не передашь всего того великолепия, которое я видел. Я вырос среди бродячих пастухов и торговцев на пустошах между Великим Южным морем и плато Пиньон, потому могу судить, ибо знаю, о чем говорю. Высоко надо мной перистые кучевые и ломаные слоисто-кучевые облака ухватили закатные лучи и окрасились в различные оттенки розового - с лиловой каймой и золотистым фоном. Я словно очутился в храме с высоким розовым сводом, опирающимся на тысячи колонн - скоплений облаков, - основания которых терялись в бездне, в сотнях тысяч километров внизу. И каждая такая колонна светилась изнутри, отражая солнечные лучи, пробивавшиеся из разрывов на западе. Эти лучи словно воспламеняли облака, будто они были из какого-то горючего материала. "Моносульфид или полисульфиды", - сообщил комлог. Какая разница? Из чего бы эти облака ни состояли, закат и вправду воспламенил их своими багряными лучами. Алые полосы, кроваво-красные облачные подвески, розовые скопления на фоне золотистого свода, словно мышцы и нервы человеческого тела, и белые верхние слои - настолько белые, что можно ослепнуть, глядя на них; казалось, это струятся вокруг бледных лиц золотистые пряди волос. Свет стал настолько ярким, что у меня на глазах выступили слезы, а потом сделался еще ярче, если такое вообще возможно. Между облачными колоннами пролегли сверкающие лучи божественного сияния, освещая одни и погружая в тень другие, проходя сквозь облака льда и пелену дождя, рассыпая сотни обыкновенных радуг и тысячи двойных и тройных. От лиловой бездны поднялись тени, заслоняя собой клубящиеся колонны. Правда, поначалу они принесли не сумерки и не тьму, а лишь легкое затенение - ослепительно золотой цвет стал бронзовым, ослепительно белый - кремовым, затем приобрел оттенок сепии, а кроваво-алый сделался цвета запекшейся крови или ржавчины, после чего стал цветом осеннего заката. Корпус каяка больше не мерцал, парус уже не ловил свет. Тени медленно поднимались все выше - им потребовалось, наверно, не меньше получаса (впрочем, я был слишком поглощен зрелищем, чтобы сверяться с комлогом), чтобы достичь неба; когда они легли на свод облачного храма, почудилось, будто в храме притушили огни. В общем, чертовски потрясающий закат. Я помню, что моргнул. Игра света и тени в сочетании с клубящимися облачными массами привела меня в легкое замешательство. Подступившая темнота обещала отдых глазам. Но тут засверкали молнии и вспыхнуло северное сияние. На Гиперионе северного сияния не было и в помине - а если и было, я никогда его не видел. Но на Старой Земле мне довелось наблюдать его - на полуострове, где когда-то находилась Скандинавская республика (я тогда как раз облетал на катере планету). Помнится, тогда у меня по коже побежали мурашки, а огни сверкали и плясали на северном горизонте точно прозрачное платье призрачной танцовщицы. В северном сиянии этого мира не было и намека на изящество. Полосы, столбы света, столь же прямые и четкие, как клавиши рояля, появились высоко в небе в том направлении, которое я определил для себя как юг. Подо мной замерцали завесы зеленого, золотистого, красного и кобальтового. Они вытягивались в длину и ширину, сливались с другими, разрывались и тут же склеивались вновь. За несколько минут разноцветные полосы заполнили все небо - вертикальные, горизонтальные, наклонные... Вновь возникли облачные башни, отражавшие тысячи разноцветных огней. Казалось, я слышу шипение частиц, гонимых чудовищной силой вдоль магнитных линий. Я и впрямь что-то слышал - шелест, треск, грохот, то раздельно, то длинной чередой. Развернувшись в кокпите, я перегнулся через борт и посмотрел вниз. Там сверкали молнии и гремел гром. В детстве я навидался достаточно гроз с молниями. На Старой Земле мы с Энеей и А.Беттиком регулярно усаживались по вечерам на пороге дома и наблюдали за грозами, что бушевали над северными горами. Но к такому я готов не был... Бездна, как я ее называл, раньше представляла собой сгусток темноты; она была столь далеко, что можно было не беспокоиться по поводу чудовищного давления и не менее чудовищной температуры. Но теперь она буквально кишела молниями, от горизонта до горизонта, как будто взрывались одна за другой ядерные бомбы. Хватило бы и одного такого взрыва, чтобы уничтожить все живое в целом полушарии. Я ухватился за борта каяка и попытался убедить себя, что гроза идет в сотнях километров подо мной. Молнии вонзались в облачную колоннаду. Ослепительно белые вспышки сливались с разноцветными полосами северного сияния. Гром грохотал на пределе слышимости, сперва лишь пугая исподволь, а затем поистине ужасая. Каяк то опускался рывками, несмотря на парус, то поднимался - опять рывками. Я вцепился в борт и горько пожалел о том, что меня сюда занесло. И тут разряды стали перелетать с одной облачной колонны на другую. С помощью комлога и собственных прикидок я оценил масштаб происходящего - атмосфера толщиной в десятки тысяч километров, горизонт отстоит настолько, что между заходящим солнцем и мной можно вполне разместить дюжину Старых Земель или Гиперионов. Молнии окончательно убедили меня в том, что этот мир предназначен для великанов и богов, а не для человека. Электрические разряды были шире Миссисипи и длиннее Амазонки. Я видел эти реки и видел молнии. И я могу судить. Я скрючился в крохотном кокпите, словно это могло меня спасти, если разряд угодит в мой маленький каяк. Волосы на руках встали дыбом, я сообразил, что покалывание в шее и в затылке имеет ту же причину - волосы у меня на голове извивались точно змеи. На панели комлога мигали сигналы тревоги. Вполне возможно, прибор произносил какие-то слова, но я не услышал бы ни звука, даже если б рядом выстрелили из пушки. Под ударами воздушных потоков парус покоробился, шкоты начали рваться. В какой-то миг, когда меня ослепила очередная вспышка, каяк встал почти горизонтально - выше, чем парус. Я был уверен, что шкоты оборвутся, и мы полетим вниз в саване из паруса, и будем лететь очень долго - пока чудовищное давление не заткнет мои вопли мне в глотку. Каяк дернулся раз, другой, третий... Он продолжал раскачиваться как обезумевший маятник - но уже под парусом. Вдобавок к безумию молний, вдобавок к непрерывной череде взрывов в облачных башнях, вдобавок к разрядам, полосовавшим колоннаду точно нейроны в спятившем мозгу, от облаков начали отрываться шаровые молнии, которые так и норовили встать на нашем пути. Я видел, как один из этих шипящих, рассыпающих искры шаров проплыл в сотне метров от меня: он был размером с небольшой астероид - этакая электрическая луна. Шум, который он производил, не поддается описанию; внезапно нахлынули непрошеные воспоминания о пожаре в лесах Аквилы, о торнадо, разметавшем по пустоши наш караван - мне тогда было пять лет, о взрывах плазменных гранат на громадном голубом леднике Ледяного Когтя. Впрочем, эти воспоминания, даже все вместе, не могут передать той силы, что исходила от молнии и пронеслась мимо каяка подобно иссиня-золотому валуну. Гроза продолжалась не меньше восьми часов. Столько же длилась и ночь. Когда кончилась гроза, я заснул. Проснулся - измученный, страдающий от жажды, истерзанный ночными кошмарами, в которых сверкали молнии и грохотал гром, все еще частично оглохший. Хорошо бы, подумалось мне, и помочиться за борт, вот только бы не вывалиться из лодки. Лучи утреннего солнца озарили облачные столбы, сменившие ночную колоннаду. Рассвет был проще заката: облачный покров лишился своей ослепительно белой с золотом расцветки; облака понемногу сползали вниз, ко мне, дрожащему от холода. Я промок насквозь. Должно быть, ночью шел проливной дождь, а я и не заметил. Я осторожно встал на колени, крепко ухватился левой рукой за край кокпита, убедился, что каяк раскачивается уже не так резко, и принялся за дело. Тонкая золотистая струйка замерцала на солнце, исчезая в бесконечности. Бездна вновь стала угрюмо-лиловой. У меня болела поясница, и я вдруг вспомнил кошмар последних дней, связанный с почечным камнем. Как будто это было в другой жизни, давным-давно минувшей. "Что ж, - подумал я, - если вышел еще один камень, его я ловить не собираюсь". Я застегнул ширинку и стал устраиваться в кокпите, пытаясь вытянуть ноги и при этом не вывалиться из лодки, размышляя о том, что найти в этом мире другой портал вряд ли возможно - ведь кто знает, куда меня унесло в эту сумасшедшую ночь. И тут я сообразил, что больше не одинок. Из бездны поднялись живые существа и теперь кружили около меня. Поначалу я заметил лишь одно; сравнивать мне было не с чем, поэтому я не мог определить на глаз его размеров. Существо вполне могло оказаться на расстоянии в несколько метров от моего каяка и иметь в поперечнике лишь несколько сантиметров, а могло быть громадным и находиться очень, очень далеко. Оно проплыло между двумя облачными колоннами, и я прикинул, что второе предположение, пожалуй, ближе к истине. Когда существо приблизилось, я разглядел, что его окружают мириады других, менее крупных. Прежде чем попытаться описать его, я должен сказать, что мы, люди, несмотря на все наши достижения в покорении космоса, не слишком готовы к встрече с гигантскими формами иной жизни. На сотнях планет, исследованных и колонизированных во время и после Хиджры, аборигены в основном представляли собой растительную форму жизни или простейших, подобно светящимся стрекозам на Гиперионе. Крупных же аборигенов - скажем, левиафанов с Безбрежного Моря или цеппелинов с Вихря - беспощадно истребляли. В результате на большинстве планет сложилась такая ситуация: немногочисленные местные формы жизни при подавляющем превосходстве приспособившихся к новым условиям существ со Старой Земли. Люди терраформировали все эти планеты, принесли с собой свои бактерии, своих червей, рыб, птиц и животных в древних "ковчегах", а позднее начали строить так называемые "родильные фабрики". Примером того, что получилось, может служить Гиперион, на котором местная растительность - огненные деревья, челма, плотинник - и насекомые сосуществуют с трансплантами и мутантами, такими как акулы, утки, олени, дубы и вечноголубые ели. Мы не привыкли к инопланетным животным. А мне навстречу поднимались именно инопланетные животные. Сомневаться не приходилось. Самое крупное напоминало камбалу - очередного земного мутанта, прижившегося и расплодившегося в теплых водах Великого Южного моря на Гиперионе. Существо было почти плоским и прозрачным, его внутренние органы хорошо просматривались, хотя, признаюсь честно, было очень трудно определить, где у него изнутри, а где снаружи; оно все колебалось, пульсировало и ежесекундно меняло форму, точно готовящийся к битве звездолет. Головы как таковой у него не было, ничто на теле, никакой придаток ее не напоминал, но я разглядел множество щупалец - скорее зарослей, болтавшихся повсюду, то втягивающихся, то вытягивающихся отростков. Они находились и внутри прозрачного тела, и снаружи, и я никак не мог разобраться, как движется это существо - то ли отталкивается щупальцами, то ли, сокращаясь и распрямляясь, выталкивает из себя газ, который и сообщает ему подъемную силу. Насколько я помнил из старинных книг и объяснений бабушки, цеппелины Вихря выглядели гораздо проще - газовые мешки в форме капель - и представляли собой клетки, удерживавшие внутри себя метан и азот, перерабатывавшие в себе гелий, этакие огромные медузы, плававшие в кислородно-аммиачно-метановой атмосфере. Если меня не подводила память, цеппелины были чем-то вроде атмосферного протопланктона, который парил в ядовитой атмосфере подобно носимой ветрами манне. На Вихре не было хищников... пока не прибыли люди с их воздушными батискафами и не начали собирать редкие газы. По мере того как "камбала" приближалась, я различал все лучше ее внутренние органы: бледные, пульсирующие, что-то вроде сложенных кольцами кишок, трубки для питания, воспроизводства и испражнения, а также некие отростки, смахивавшие на половые органы - или на глаза на щупальцах. Существо продолжало сворачиваться, втягивать щупальца, чтобы в следующий миг распрямиться, вытянуть щупальца, словно кальмар, плывущий в прозрачной воде. В длину оно было метров пятьсот - шестьсот. Я начал замечать и других существ. Вокруг "камбалы" сновали сотни, если не тысячи золотистых дисков, размерами от крохотных, с мою ладонь, до громадных, крупнее речных мант, что таскали баржи на гиперионских реках. Эти диски тоже были почти прозрачными, хотя их внутренности заволакивала некая зеленоватая субстанция - возможно, газ, воспламененный их собственным биоэлектрическим полем. Они сновали вокруг "камбалы", время от времени словно исчезая у нее внутри, чтобы затем появиться вновь. Я не мог бы поклясться, что видел, как "камбала" проглотила хотя бы один диск, но в какой-то момент мне почудилось, будто я вижу множество этих дисков, плывущих по ее кишкам подобно призрачным огонькам в трубке. Чудовище со свитой неумолимо приближалось, поднимаясь все выше. Солнечный свет, прошедший сквозь них, упал на мой каяк. Я понял, что неверно оценил размеры существа - в длину оно было никак не меньше километра, а когда сжималось, то сокращалось чуть ли не втрое. Живые диски окружили мою лодку. Я заметил, что они не только складываются, как манты, но и беспрерывно вращаются. Я вытащил игольник, который отдал мне Алем, и опустил предохранитель. Если чудовище нападет, я всажу ему в бок половину магазина; надеюсь, кожа у него не только прозрачная, но и тонкая. Может, мне удастся проделать в нем дыру достаточно большую для того, чтобы газ, позволяющий ему плавать в воздухе, весь вышел наружу. В этот миг гидроподобные щупальца распрямились во всех направлениях - некоторые пролетели в каких-то метрах от моего паруса, - и я понял, что ничего не успею сделать, что оно в мгновение ока уничтожит мой парус. Я стал ждать, в глубине души опасаясь, что меня вот-вот затянет в пасть к монстру - если, конечно, у него есть пасть. Ничего не произошло. Мой каяк продолжал, как я полагал, двигаться на запад, парус ловил восходящие потоки воздуха и обвисал на нисходящих, облака клубились по-прежнему, а "камбала" и ее свита - которую я про себя окрестил паразитами - держались в стороне, к северу, в сотне метров от меня. Может, они преследуют лодку из любопытства? Или хотят есть? А вдруг диски все-таки нападут? Не оставалось ничего другого, как ожидать развития событий. Я положил на колени бесполезный игольник, сжевал последнюю галету и выпил немного воды. Ее у меня осталось меньше чем надень. Я выругал себя за то, что не додумался собрать дождевые капли ночью во время грозы; с другой стороны, еще неизвестно, пригодна ли дождевая вода для питья. Затяжное утро наконец-то переросло вдень. Несколько раз каяк оказывался в облаке, и тогда я поднимал голову и жадно облизывал губы, на которых оседали капельки влаги. Вкус у воды был самый обыкновенный. Всякий раз, выныривая из облака, я ожидал увидеть, что "камбала" исчезла, но она упорно не отставала и держалась справа и чуть выше. Когда местное солнце только-только миновало зенит, каяк угодил в восходящий поток, который повлек его вверх с такой скоростью, что парус едва не сложился пополам. Но вскоре лодка выровнялась; хотя из облака я вынырнул на несколько километров выше прежнего, воздух там был реже и холоднее. "Камбала" поднялась следом за мной. "Может, она пока не проголодалась? - подумал я. - Может, она питается по ночам?" Веселые меня одолевали мысли. Я продолжал вглядываться в пустое небо, высматривая в разрывах облаков арку портала. Ничего похожего. Ветер нес меня на запад, а воздушные потоки влекли то к югу, то к северу. И потом, разве можно говорить о каком-то стабильном курсе после такой ночи? Конечно, нет. Но я все равно пялился за борт. К полудню я вдруг сообразил, что на юге внизу появились еще живые существа. У подножия громадной облачной башни плавали другие "камбалы", солнечный свет, проходивший сквозь их тела, пропадал в лиловой бездне. Их был и десятки - нет, сотни, - этих диковинных существ. Я был слишком далеко, чтобы разглядеть окружающие их золотистые диски, но блики солнца - как будто на пылинках - ясно показывали, что дисков там, должно быть, миллионы. Может, чудовища обычно держатся нижних слоев атмосферы, и только это - все еще плывшее справа, если можно так выразиться, на дистанции поражения - увязалось за мной из любопытства? Мышцы затекли. Я выбрался из кокпита и попытался, держась за шкоты, как следует потянуться на корпусе. Это было опасно, но необходимо. Я лег на спину и принялся крутить ногами педали воображаемого велосипеда. Потом начал делать отжимания. Когда онемение прошло, я вновь забрался в кокпит и задремал. Как ни странно это прозвучит, но весь тот день я размышлял о своем, хоть рядом с лодкой и плыла чужеземная рыбина, способная проглотить меня в один присест, а в нескольких метрах от нас резвились чужеродные золотистые диски. Человек быстро привыкает к странному, если оно не демонстрирует ничего особенного. Я размышлял о минувших днях, месяцах и годах. Думал об Энее - о том, что фактически бросил ее одну, - и обо всех других людях, оставленных мной. А.Беттик и прочие обитатели Талиесина, старый поэт на Гиперионе, Дем Лоа, Дем Риа и их семья на Витус-Грей-Балиане Б, отец Главк в ледяных туннелях Седьмой Дракона, Кучиат, Чиаку, Кучту, Чичтику и прочие чичатуки... Энея не сомневалась в том, что отец Главк и наши друзья чичатуки погибли после того, как мы улетели оттуда, но никогда не объясняла, каким образом она это узнала. Я думал о других, вспомнилось даже, как бабушка и остальные члены клана махали мне, когда я уходил на службу в силы самообороны много лет назад. Но постоянно, о чем бы я ни думал, мои мысли возвращались к Энее. Я оставил слишком многих. Слишком многим позволял выполнять мою работу и сражаться за меня. Отныне я буду сражаться сам. А если я когда-нибудь разыщу Энею, то больше не покину ее до самой смерти. Это решение пробудило во мне ярость, питавшуюся отчаянием от невозможности найти другой портал в этом безбрежном океане облаков. ТЫ ЗНАЕШЬ ТУ-КТО-УЧИТ ОНА КОСНУЛАСЬ ТЕБЯ (!?!?) Эти слова донеслись не по воздуху, и я их не то чтобы услышал. Впечатление было такое, словно каждое слово бьет набатом в моей голове. Я буквально подскочил, чуть не вывалился из лодки, но вовремя ухватился за борт каяка. ТЫ УЖЕ ПОЗНАЛ\ИЗМЕНИЛСЯ НАУЧИЛСЯ СЛЫШАТЬ\ВИДЕТЬ\ИДТИ У ТОЙ-КТО-УЧИТ (????) Каждое слово отзывалось мигренью. Это были ментальные удары чудовищной силы. Слова выкрикивались у меня в мозгу моим собственным голосом. Наверно, я начал сходить с ума. Вытирая слезы, я бросил взгляд на гигантскую "камбалу" и ее золотистую свиту. Чудовище сжималось и разжималось, пульсировало, выбрасывало и втягивало обратно щупальца, плывя в холодном воздухе. Я не мог поверить, что слова исходят от него. Оно было уж слишком... биологическим. Вдобавок я не верил в телепатию. Я посмотрел на кишащие рядом с чудищем диски, но в их поведении смысла было не больше, чем в кружении пыли, меньше, чем в синхронном движении косяка рыб или стаи летучих мышей. Чувствуя себя полным идиотом, я крикнул: - Кто ты? Кто говорит? И сморщился, готовясь к очередному словесному залпу, но ответа не последовало. - Кто говорит? - крикнул я на ветер. Ответа не было, если не считать ответом хлопки паруса и скрип шкотов. Каяк дернулся вправо, выровнялся, снова дернулся. Я развернулся влево, почти ожидая увидеть другую "камбалу", атакующую мою лодку, но моим глазам предстало нечто гораздо более зловещее. Пока я наблюдал за инопланетным монстром на севере, с юга меня почти окружили клубящиеся черные тучи. Из грозового фронта вырвались длинные языки, которые и раскачивали лодку, а подо мной словно текла черная река. Внизу сверкали молнии, среди черных громад проскакивали разряды и сновали сыплющие искрами шары. А еще ближе, на краю фронта, который почти нависал надо мной, кружилась дюжина торнадо, выгибаясь подобно скорпионьим хвостам. Каждый такой хвост был размером с "камбалу", если не больше - вертикальные столбы, исполненные безумной ярости, - и каждый окружала группка меньших торнадо. Мой хлипкий парус вряд ли выдержит напор хотя бы одного из них - а пройти мимо, похоже, нет никакой возможности. Я кое-как поднялся и ухватился левой рукой за шкот, чтобы не потерять равновесия. Правую же сомкнул в кулак и погрозил подступающим торнадо, грозовому фронту и невидимому небу. - Будьте вы прокляты! - крикнул я. Мои слова затерялись в вое ветра. Куртка колотила меня по бокам. Резкий порыв чуть не швырнул каяк в вихреворот. Почти лежа на корпусе лодки, в позе парашютиста, за которым я когда-то наблюдал на Ледяном Когте (я застиг его в миг паузы перед прыжком - а прыгать ему явно не хотелось), я вновь погрозил кулаком и крикнул: -Давайте, ублюдки! Плевать мне на ваших богов! Словно в ответ один торнадо придвинулся ближе и выпустил отросток, который как будто искал, за что зацепиться. Он прошел в сотне метров от меня, но каяк закрутился, как игрушечный кораблик в сливе ванной. Сметенный с ног напором ветра, я рухнул на корпус лодки и наверняка свалился бы в бездну, не вцепись я в вовремя подвернувшийся шкот. Мои ноги уже болтались над воздушной пропастью Вместе с торнадо шла градовая туча, и на меня обрушились градины, иные - размером с мой кулак. Они разорвали парус, забарабанили по корпусу лодки, точно залп из игольника; мне досталось по ноге, по плечу и по спине. Боль была такая, что я чуть не разжал пальцы. Впрочем, с тем же успехом я мог бы их и разжать, потому что от паруса уже не было ни малейшего толка: он спас меня от участи быть разнесенным в клочья градинами, но сам пострадал весьма сильно. Каяк устремился вниз, к лиловой бездне. Вокруг бушевали торнадо. Я перехватил бесполезный уже шкот в том месте, где он входил в корпус, и повис, твердо вознамерившись продержаться до самого конца, до тех пор, пока меня вместе с лодкой не расплющит чудовищным давлением или не разорвет в клочья ветром. Я вдруг понял, что снова кричу, и этот мой крик мне самому показался странным - почти веселым. Мы пролетели меньше километра, набрав скорость гораздо выше гиперионского или земного стандартного ускорения, когда забытая мной "камбала" сделала бросок. Она двигалась с чудовищной быстротой, точно манта, преследующая свою жертву. Вокруг меня зазмеилось множество извивающихся щупалец, и я понял, что она наконец проголодалась и не намерена упускать свой ужин. Если бы она схватила меня, и от меня самого, и от каяка - при скорости, на какой мы падали, - остались бы одни воспоминания. Однако чудовище стало падать вместе с нами, окружив лодку, парус и меня своими щупальцами - каждое толщиной от двух до пяти метров, а потом резко затормозило, выпустив газ с запахом аммиака, точно звездолет при заходе на посадку. И снова начало подниматься, взбираясь туда, где по-прежнему бушевали торнадо и клубились черные тучи. Наполовину теряя сознание, я все же сообразил, что "камбала" движется прямиком в грозовой фронт. И тут она швырнула меня вместе с лодкой к отверстию в своем громадном прозрачном теле. Что ж, вот я и нашел пасть. Меня окружали остатки паруса, этакий самодельный саван. Каяк словно окунули в какую-то пленку. Я попытался повернуться, подползти к кокпиту, достать игольник, пробить себе выход наружу... Но игольник вывалился, когда лодка полетела вниз. Вместе с ним улетели подушки, рюкзак с одеждой, водой, едой и фонариком. Все пропало. Я попытался хмыкнуть, но не слишком преуспел - щупальца подтянули каяк с его брыкающимся пассажиром вплотную к зияющему отверстию на брюхе чудовища. Теперь я отчетливее различал внутренние органы - пульсирующие, поглощающие, содрогающиеся, некоторые и впрямь с золотистыми дисками. В ноздри ударил почти невыносимый запах аммиака; у меня тут же заслезились глаза и запершило в горле. Я подумал об Энее. Мысль была краткой и не слишком красноречивой, мне просто вспомнилось, как девочка выглядела в день своего шестнадцатилетия - короткая стрижка, кожа облезла от постоянного пребывания на солнце, - и я мысленно произнес: "Прости, детка, я сделал все, что мог, но у меня не получилось. Прости". В следующий миг длинные щупальца сложились и вовлекли лодку вместе со мной в безгубую пасть, шириной, как я сообразил, тридцать или сорок метров. Подумав о фибропластовом корпусе, о ткани, из которой был изготовлен парус, я еще успел злорадно пожелать: "Надеюсь, сволочь, ты заработаешь расстройство желудка". А потом я вдохнул запах аммиака и рыбы, смутно осознал, что воздух внутри "камбалы" не слишком пригоден для дыхания, решил выпрыгнуть из каяка, чтобы меня не переварило вместе с ним, но потерял сознание. А "камбала", наплевав на мой обморок, продолжала подниматься сквозь облака, и их чернота была чернее безлунной ночи; безгубая пасть закрылась и исчезла, словно ее и не было. Я, каяк и парус превратились в бесплотные тени в жидком содержимом пищеварительного тракта этой твари.

13

Кендзо Исодзаки нисколько не удивился, когда за ним пришли швейцарские гвардейцы. Полковник швейцарской гвардии в сопровождении восьми солдат, все как один в парадных оранжево-синих мундирах, с энергаторами и "жезлами смерти", прибыл на Тор, потребовал немедленной встречи с Исодзаки в его личном кабинете и предъявил председателю совета директоров Гильдии зашифрованный диск, которым ему предписывалось явиться на аудиенцию к Его Святейшеству Папе Урбану Шестнадцатому, форма одежды парадная. Когда Исодзаки направился в комнату отдыха, полковник последовал за ним. Исодзаки быстро принял душ и облачился в строгий костюм - белая рубашка, серый жилет, красный галстук, черные брюки, двубортный пиджак с золотыми пуговицами, черная бархатная шапочка. - Могу я позвонить своим коллегам и отдать необходимые распоряжения на случай, если намеченные на сегодня встречи не состоятся? - спросил Исодзаки, когда они вышли из лифта в главный холл, где выстроились в две шеренги остальные гвардейцы, образовав нечто наподобие оранжево-синего коридора. - Нет, - коротко ответил полковник. У причала, к которому обычно пристыковывался личный звездолет Исодзаки, их ожидал авизо. Экипаж корабля приветствовал Исодзаки кивками, помог пристегнуться к креслу, и корабль устремился к месту назначения, сопровождаемый двумя факельщиками. "Они обращаются со мной как с заключенным, а не как с почетным гостем", - подумал Исодзаки. Его лицо, разумеется, оставалось бесстрастным, но внутри нарастала паника, к которой, как ни странно, примешивалось что-то вроде облегчения. Он ожидал ареста с того дня, как тайно встретился с советником Альбедо. И почти не спал со времени той малоприятной встречи. Исодзаки знал, что Альбедо незачем скрывать от кого бы то ни было попытки Гильдии установить прямой контакт с Техно-Центром. Правда, он надеялся, что эти попытки сочтут его личной инициативой. Он мысленно поблагодарил всех известных ему богов за то, что Анна Пелли Коньяни сейчас не на Пасеме, а на Возрождении-Вектор, где она осуществляет важную торговую сделку. Со своего кресла, стоявшего между креслами полковника и одного из солдат, Исодзаки мог видеть тактический дисплей над пультом управления. Ослепительно светящаяся сфера выглядела весьма внушительно, но Исодзаки пилотировал звездолеты еще когда нынешний пилот был ребенком, а потому заметил, что летят они не к Пасему, но к троянской точке в гуще военных баз и имперских фортов на астероидах. "Значит, меня везут в тюрьму Священной Канцелярии", - подумал Исодзаки. Это даже хуже, чем очутиться в замке Святого Ангела, где, по слухам, день и ночь не прекращают работу модуляторы виртуальной боли. В орбитальной темнице никто не услышит твоих воплей. Он был уверен, что приглашение на папскую аудиенцию - всего лишь уловка, способ без проблем выманить его с территории Гильдии. Исодзаки был готов поспорить на что угодно, что через несколько дней - если не часов - его костюм насквозь пропитается потом и кровью. Как выяснилось, он ошибался во всем. Авизо затормозил над плоскостью эклиптики, и только тут Исодзаки догадался, куда они летят. Кастель-Гандольфо, "летняя резиденция" Его Святейшества. Включив просмотровый аппарат, Исодзаки вызвал на экран вид снаружи и стал наблюдать, как авизо отделился от факельщиков и двинулся к массивному астероиду в форме картофелины. Свыше сорока километров в длину и двадцать пять в поперечнике, Кастель-Гандольфо больше походил на планету - мощное силовое поле удерживало атмосферу, на холмах и лугах под голубым небом зеленела трава, склоны гор поросли лесом, в котором водились животные, по распадкам сбегали горные потоки. Исодзаки заметил старинную деревушку в итальянском стиле. Пасторальный вид был обманчив: военные базы вокруг астероида могли уничтожить целый флот, а сам астероид был изрыт туннелями и пещерами, где располагался гарнизон швейцарских гвардейцев и имперских элитных подразделений численностью более десяти тысяч человек. Авизо выпустил крылья и пролетел оставшиеся десять километров на электрических импульсных двигателях, работавших совершенно беззвучно. Последние пять километров его сопровождали гвардейцы в боевых скафандрах. Солнечный свет отражался от скафандров, от лицевых щитков на шлемах. Гвардейцы окружили звездолет, некоторые направили на корабль датчики, считывая зашифрованные данные о количестве людей на борту и о том, кто они такие. Видимо, ничего подозрительного обнаружено не было, поскольку в одной из каменных башен замка появилось отверстие, куда и вплыл авизо, заглушив двигатели. Гвардейцы подтянули корабль к пирсу. Щелкнул люк воздушного шлюза. Восемь гвардейцев вышли первыми и выстроились в две шеренги, а полковник вывел Кендзо Исодзаки. Исодзаки оглянулся в поисках лестницы или лифта, но тут пол под ногами дрогнул и пирс вместе с кораблем начал опускаться. Все происходило совершенно беззвучно, платформа медленно погружалась в недра Кастель-Гандольфо. Наконец спуск прекратился. В каменной стене появилась дверь. Зажглись люм-шары, осветив коридор и отделанные стальными панелями стены. Через каждые десять метров виднелись фибропластовые стояки с камерами слежения. Полковник махнул рукой, и Кендзо Исодзаки шагнул вперед. В конце туннеля вспыхнул голубой свет - еще одна проверка личности. Прозвенел звонок, в стене напротив возникла дверь. За ней находилась приемная. Там сидели трое. Все трое встали, когда появился Исодзаки со своей свитой. "Черт!" - подумал он. В приемной находилась Анна Пелли Коньяни, в своем лучшем платье, а также Хельвиг Эрон и Кеннет Хей-Модино, двое других исполнительных директоров Панкапиталистической Лиги Независимых Католических галактических торговых организаций. "Черт! - мысленно повторил Кендзо Исодзаки, невозмутимо кивая своим коллегам. - Из-за меня арестовали и всех остальных. Нас всех отлучат от Церкви и казнят". - Сюда, - сказал полковник, открывая украшенную искусной резьбой дверь. За ней находилось полутемное помещение. Исодзаки почувствовал запах воска и ладана. Внезапно он понял, что сам полковник входить не собирается. То, что ожидало внутри, касалось только их четверых. - Спасибо, полковник, - вежливо поблагодарил Кендзо Исодзаки и твердым шагом вошел в пронизанную благовониями тьму. Это была небольшая часовня, темная, если не считать тускло мерцавших у одной стены свечей в железных подсвечниках и двух сводчатых витражей за алтарем в дальнем конце помещения. На самом алтаре горели еще шесть свечей, а напротив окон стояли медные светильники, пламя которых было скорее рыжеватым, чем алым. Слева от алтаря - высокое кресло с прямой спинкой и бархатным сиденьем. На спинке кресла вырезан символ, с первого взгляда напоминавший крестоформ; приглядевшись, Исодзаки узнал тройной папский крест. Алтарь и кресло стояли на невысоком каменном помосте. Больше в часовне не было ни кресел, ни скамей, однако по обе стороны от прохода, по которому шли Исодзаки, Коньяни, Эрон и Хей-Модино, прямо на полу были разложены красные бархатные подушечки. Четыре штуки - по две с каждой стороны - были свободны. Представители Гильдии по очереди окунули пальцы в чашу со святой водой, перекрестились, преклонили колени перед алтарем и опустились на подушечки. Прежде чем склонить голову в молитве, Кендзо Исодзаки исподволь огляделся. Ближе всех к алтарю стоял на коленях госсекретарь Ватикана Симон Августино кардинал Лурдзамийский - гора мяса, облаченная в красное с черным; когда кардинал склонил голову, его многочисленные подбородки легли на высокий воротник. За его спиной виднелась похожая на пугало фигура монсеньора Лукаса Одди. Напротив кардинала Лурдзамийского сидел, прикрыв глаза, Великий Инквизитор, глава Священной Канцелярии, Джон Доменико кардинал Мустафа. Рядом расположился его печально известный помощник, палач отец Фаррелл. Сбоку от Августино стояли на коленях три офицера Флота - адмирал Марусин, чьи седые волосы мерцали и переливались в неярком свете, адмирал Марджет Ву и еще кто-то - его Кендзо Исодзаки вспомнил не сразу, - ну да, адмирал Алдикакти. Рядом с Великим Инквизитором сидела кардинал дю Нойе, префект и президент "Cor Unum". Этой женщине было далеко за семьдесят, однако лицо ее оставалось по-юношески подтянутым, седые волосы коротко подстрижены, глаза отливали сталью. Мужчину средних лет, стоявшего на коленях позади кардинала, Исодзаки не знал. С учетом их четверых - Эрон и Хей-Модино были ближе к Великому Инквизитору, а Исодзаки и Коньяни встали на подушечки стой стороны прохода, где расположился госсекретарь, - в часовне находилось тринадцать человек. Интересное число, подумал Кендзо Исодзаки. В этот миг распахнулась потаенная дверца справа от алтаря, и в часовне появился Папа в сопровождении четырех служителей. Все присутствующие поднялись с колен и встали, склонив головы. Кендзо Исодзаки успел узнать двоих помощников Его Святейшества и главу службы безопасности; четвертым был советник Альбедо в своем неизменном сером костюме. Папа прошел через часовню, подставляя для поцелуя перстень и благословляя присутствующих, которые при его приближении опускались на колени. Рядом с ним шагал Альбедо. Наконец Его Святейшество Урбан Шестнадцатый уселся на свое кресло, а Альбедо встал у него за спиной. Тринадцать человек немедленно поднялись вновь. Исодзаки опустил глаза; его лицо оставалось по-прежнему безучастным, зато сердце так и норовило выпрыгнуть из груди. "Неужели Альбедо предаст всех? Неужели все, кто здесь находится, тайно пытались связаться с Техно-Центром? Значит, нас обвинят в измене, лишат крестоформов и казнят? Что ж, вполне возможно". - Братья и сестры во Христе, - начал Его Святейшество, - мы признательны вам за то, что вы откликнулись на наше приглашение. То, что будет сказано здесь сегодня, должно остаться тайной до тех пор, пока Святой Престол не дарует разрешения раскрыть эту тайну другим. Так мы повелеваем и требуем от вас послушания под страхом отлучения и вечных мук без света Господня. Тринадцать человек тихо произнесли слова согласия. - За последнее время, - продолжал Его Святейшество, - случилось много странного и ужасного. Мы засвидетельствовали эти события издалека - некоторые из них мы предвидели по воле Господа нашего, Иисуса Христа, - а о многих молили, чтобы они миновали нас, пощадили наших людей, нашу Священную Империю Пасема, нашу Церковь, не испытывали нашей воли, веры и крепости. Но человек предполагает, а Господь располагает. Даже самым преданным его слугам не под силу разобраться во всех событиях и знамениях, и остается лишь полагаться на Его милость, когда эти события начинают казаться угрожающими. Присутствующие по-прежнему не поднимали глаз. - Вместо того чтобы излагать эти события с нашей точки зрения, - тихо произнес Его Святейшество, - мы попросим сообщить о них тех, кто принимал в них непосредственное участие. А затем с радостью объясним, какая существует связь между вещами, казалось бы, несвязанными. Адмирал Марусин, вы начнете? Седовласый адмирал встал так, чтобы видеть и Папу, и всех остальных. Он прокашлялся. - Донесения с планеты под названием Витус-Грей-Балиан Б свидетельствуют о том, что у нас была возможность захватить рожденного на Гиперионе человека по имени Рауль Эндимион, того самого, который ускользнул от нас - вместе с главной разыскиваемой, девочкой Энеей, - почти пять стандартных лет назад. Воины особого отряда Дворянской гвардии, - адмирал посмотрел на Папу, который утвердительно кивнул, - ...да, воины особого отряда обратились к начальнику гарнизона на Витус-Грей-Балиане Б за разрешением отыскать этого человека. Он сумел скрыться прежде, чем мы его нашли, однако у нас имеются достоверные свидетельства того, что это был тот самый Рауль Эндимион, который более четырех лет назад появился на короткий срок на Безбрежном Море. Кардинал Лурдзамийский кашлянул. - Адмирал, я думаю, будет неплохо, если вы сообщите, каким образом этому Раулю Эндимиону удалось бежать с Витус-Грей-Балиана Б. Кендзо Исодзаки с изумлением отметил, что кардинал Лурдзамийский говорит за Папу. - Конечно, ваше преосвященство, - откликнулся Марусин. - Судя по всему, этот Эндимион появился на планете через древний портал и таким же образом покинул ее. Никто из присутствующих не издал ни звука, но Исодзаки словно ощутил некий ментальный фон, выражавший шок и любопытство. В самом деле, ходили слухи, что несколько лет назад весь Имперский Флот охотился за каким-то еретиком, ухитрявшимся включать порталы... - Этот портал продолжал действовать, когда ваши люди его проверяли? - осведомился Августино. - Нет, ваше преосвященство, - ответил Марусин. - Порталы бездействовали, оба, - и тот, через который Эндимион, по всей видимости, появился на планете, и тот, через который он ее покинул. - Но вы уверены, что этот... Эндимион... прибыл именно через портал? Возможно, он никуда не убегал, а просто хорошо спрятался? - Уверены, ваше преосвященство. Эту планету тщательно охраняют. Орбитальные базы способны засечь любой корабль, подлетающий к Витус-Грей-Балиану Б, с расстояния в несколько световых лет. Что касается "спрятался"... Мы буквально перевернули планету вверх дном... применили "правдосказ" к десяткам тысяч местных жителей. Человека по имени Рауль Эндимион там нет. Однако свидетели упомянули вспышку у нижнего портала в тот самый миг, когда наши датчики на орбите зарегистрировали импульс электромагнитного поля, соответствующий тому возмущению, которое, как следует из архивных данных, производят работающие порталы. Его Святейшество поднял голову и сделал знак кардиналу Лурдзамийскому. - Адмирал, я полагаю, у вас есть и другие, не менее интересные новости? - пророкотал тот. Марусин мрачно кивнул: - Так точно, ваше преосвященство, Ваше Святейшество. Впервые в истории нашего флота случился бунт... Исодзаки вновь уловил всеобщий шок. Сам он не выказал никаких эмоций, но краем глаза заметил взгляд, брошенный на него Анной Пеллй Коньяни. - Я попрошу рассказать об этом адмирала Алдикакти. - Марусин сделал шаг назад и замер, сложив руки на груди. Исодзаки заметил, что адмирал Алдикакти была из тех лузианок, которые из-за особенностей телосложения кажутся едва ли не бесполыми. Ни дать ни взять кирпич в адмиральском мундире. Алдикакти не стала тратить время на откашливание и сразу перешла к делу. Кратко изложив предысторию эскадры "Гидеон", она описала успешные действия в семи системах на Окраине, после чего приступила к описанию удивительных событий в системе Люцифера. - До того момента эскадра действовала в полном соответствии с разработанным стратегическим планом, - сказала она. - Поэтому, по завершении операции в системе Люцифера, я отправила автоматический зонд на Пасем с просьбой к Его Святейшеству и адмиралу Марусину разрешить дозаправку на Тау Кита и продолжить операцию - атаковать другие системы Бродяг, пока слух о наших действиях еще не распространился по Окраине. Разрешение было получено, и ядро эскадры двинулось к Тау Кита, где должно было состояться рандеву с пятью другими "архангелами", спущенными со стапелей уже после нашего отлета. - Вы сказали "ядро", адмирал? - негромко уточнил кардинал Лурдзамийский. - Да, ваше преосвященство. - В голосе Алдикакти не было и намека на сомнения или извинения. - Выяснилось, что наши датчики не смогли вовремя обнаружить пять вражеских факельщиков. Они разгонялись для квантового прыжка в другую систему Бродяг и могли распространить новость о нашем появлении. Вместо того чтобы отменить прыжок эскадры к Тау Кита, я поручила капитанам "Гавриила" и "Рафаила" уничтожить вражеские факельщики, а затем присоединиться к нам, уже на ТКЦ. Кардинал Лурдзамийский потер пухлые ладони и не столько проговорил, сколько промурлыкал: - Значит, ваш флагман "Уриил" и четыре других звездолета совершили прыжок к Тау Кита? - Да, ваше преосвященство. - А "Рафаил" и "Гавриил" остались в системе Люцифера? - Да, ваше преосвященство. - Адмирал, вам было известно, что "Рафаилом" командует капитан отец де Сойя, несколько лет назад отправленный в отставку за то, что не сумел поймать девочку по имени Энея? - Да, ваше преосвященство. - И вы знали, что командование флота и Святой Престол весьма озабочены... э... преданностью капитана де Сойи, что Священная Канцелярия поместила на борт "Рафаила" тайного агента, которому было приказано не спускать с капитана де Сойи глаз? - Да, ваше преосвященство, - вновь повторила адмирал Алдикакти. - Я знала, что агенты Священной Канцелярии на моем корабле получают донесения от шпиона на борту "Рафаила", командора Жабера. - Ваши агенты делились с вами своими опасениями относительно капитана де Сойи, адмирал? - Нет, ваше преосвященство. Я не имела ни малейшего представления о причинах интереса, проявляемого Священной Канцелярией к капитану де Сойе. Кардинал Мустафа кашлянул и поднял палец. Кардинал Лурдзамийский, который, как быстро догадался Исодзаки - и не только Исодзаки, - вел допрос, посмотрел на Папу. Его Святейшество кивнул. - Я счел необходимым объяснить Его Святейшеству и всем, кто присутствует на этом собрании, - начал Мустафа, - что наблюдение за капитаном де Сойей было одобрено и санкционировано... премьер-министром и штабом Флота... лично адмиралом Марусиным. Наступила короткая пауза. Наконец Симон Августино спросил: - Кардинал Мустафа, вы можете объяснить, чем именно этот человек привлек внимание Священной Канцелярии? - Конечно, ваше преосвященство. - Мустафа облизнул пересохшие губы. - Из сообщений наших... агентов следует, что во время погони за девочкой по имени Энея капитан отец де Сойя вполне мог... заразиться. - Заразиться? - уточнил кардинал Лурдзамийский. - Да, ваше преосвященство. Мы пришли к выводу, что эта девочка обладает способностью физически и психически воздействовать на тех подданных Священной Империи, которые вступают с ней в контакт. Разумеется, в этой связи нас не могли не тревожить преданность и повиновение приказам капитана одного из кораблей Флота. - Откуда вы получили эти данные, кардинал Мустафа? - спросил премьер-министр. Великий Инквизитор помедлил с ответом. - У нас имеются свои источники, ваше преосвященство. - В том числе - бывший подчиненный капитана де Сойи, которого вы держите в своей тюрьме, так, кардинал? Как бишь его... некий капрал Ки. Я не ошибаюсь? - Нет, ваше преосвященство. - Мустафа моргнул и повернулся так, чтобы стать вполоборота к остальным присутствующим. - Подобные действия продиктованы заботой о безопасности Церкви и Государства. - Конечно, ваше преосвященство, - согласился кардинал Лурдзамийский. - Адмирал Алдикакти, можете продолжать. - Через несколько часов после того, как пять "архангелов" прыгнули к Тау Кита, - сообщила Алдикакти, - и прежде чем завершился двухдневный цикл воскрешения, в пространстве ТК появился автоматический зонд. Его отправила капитан Стоун... - Капитан "Гавриила", - уточнил премьер-министр. - Так точно, ваше преосвященство. Сообщение, доставленное зондом, предназначалось лично мне. В нем сообщалось, что вражеские факельщики уничтожены и что "Рафаил" отклонился от курса, разгоняется для прыжка и не реагирует на приказы остановиться. - Иными словами, - промурлыкал кардинал Лурдзамийский, - корабль взбунтовался. - По-видимому, да, ваше преосвященство. Причем в этом случае бунт возглавил капитан корабля. - Капитан отец де Сойя. - Так точно, ваше преосвященство. - Предпринимались ли попытки связаться с агентом Священной Канцелярии на борту "Рафаила"? - Да, ваше преосвященство. Капитан де Сойя заявил, что командор Жабер занят выполнением непосредственных обязанностей. Капитан Стоун сочла это маловероятным... - А что ответил де Сойя относительно изменения курса? - Капитан де Сойя ответил, что получил от меня приказ, предписывающий "Рафаилу" изменить курс, - сообщила адмирал Алдикакти. - Капитан Стоун приняла это объяснение? - Нет, ваше преосвященство. "Гавриил" пустился в погоню за "Рафаилом" и завязал бой. - Чем закончился этот бой? Алдикакти помедлила долю секунды. - Ваше преосвященство... Ваше Святейшество... Поскольку сообщение капитана Стоун предназначалось лично мне, прошли сутки - столько заняло срочное воскрешение, - прежде чем я прочла его и приняла решение о немедленном возвращении в систему Люцифера. - Сколько вы взяли с собой кораблей, адмирал? - Три, ваше преосвященство. Мой флагман "Уриил" с новым экипажем и два "архангела" из тех, что ожидали нас у Тау Кита, "Михаил" и "Азраил". Я сочла, что не могу рисковать людьми и объявлять срочное воскрешение для всей эскадры. - А сами рисковали, адмирал, - заметил кардинал Лурдзамийский. Алдикакти промолчала. - И что случилось потом? - Мы прыгнули в систему Люцифера, ваше преосвященство. На воскрешение ушли сутки, причем много воскрешении было неудачных. В итоге мне удалось набрать экипаж только для одного "Уриила". Оставив два других звездолета на орбите, я начала поиск "Гавриила" и "Рафаила". Обнаружить их не удалось, но мы засекли близ солнца радиобуй... - Оставленный... - Капитаном Стоун, ваше преосвященство. Этот буй содержал отчет о бое, который состоялся меньше двух суток назад. Стоун попыталась уничтожить "Рафаил" плазменными и термоядерными ракетами, а когда эта попытка провалилась, приказала применить нейродеструкторы. В часовне воцарилась тишина. Исодзаки следил за бликами, которые свечи отбрасывали на лицо Его Святейшества Папы Урбана Шестнадцатого. - И к чему это привело? - спросил премьер-министр. - Обе команды погибли, - ответила Алдикакти. - Показания датчиков "Гавриила" свидетельствуют о том, что "Рафаил" успел совершить прыжок. Экипаж "Гавриила" находился в саркофагах, а капитан Стоун запрограммировала свой и еще несколько саркофагов на срочное восьмичасовое воскрешение. Эту процедуру перенесли только двое - она сама и ее помощник. Оставив буй с сообщением, капитан Стоун прыгнула вслед за "Рафаилом". Она сообщила, что намерена разыскать и уничтожить "Рафаил", если получится - до того, как де Сойя и его присные воскреснут... впрочем, неизвестно, где бунтовщики были в момент залпа из нейродеструкторов - в саркофагах или нет. - Капитан Стоун знала, куда именно совершил квантовый прыжок "Рафаил"? - Нет, ваше преосвященство. Это невозможно определить заранее. - И как вы отреагировали на эти данные, адмирал? - Я подождала двенадцать часов, чтобы дать возможность воскреснуть экипажам "Михаила" и "Азраила". После этого все три корабля прыгнули по координатам, оставленным "Гавриилом". Я оставила второй маяк для тех "архангелов", которые должны были прибыть через несколько часов от Тау Кита. - Вы не сочли нужным дождаться их? - Нет, ваше преосвященство. Я полагала, что необходимо как можно скорее продолжить погоню. - Тем не менее, адмирал, вы дождались воскрешения экипажей двух других кораблей. Почему вы не продолжили погоню на "Урииле"? - Это решение было продиктовано обстоятельствами, ваше преосвященство, - без колебаний ответила Алдикакти. - Вероятность того, что капитан де Сойя увел "Рафаил" в какую-либо из вражеских систем, была чрезвычайно высока... Вдобавок эта система могла обладать гораздо лучшей обороной, чем те, с которыми мы сталкивались до сих пор. Я также предполагала, что "Гавриил", которым командовала капитан Стоун, был уничтожен либо "Рафаилом", либо кораблями Бродяг. Поэтому три звездолета - это был тот минимум, с каким можно было отправляться в неизведанное. - Система и впрямь оказалась вражеской, адмирал? - Нет, ваше преосвященство. По крайней мере в течение двух недель, которые мы там провели, нам не удалось обнаружить каких-либо следов Бродяг. - Куда же вы прыгнули, адмирал? - В наружную оболочку красного гиганта, - ответила Алдикакти. - Наши силовые экраны работали на пределе мощности. - Все три корабля выдержали прыжок? - Никак нет, ваше преосвященство. Только "Уриил" и "Азраил". "Михаил" погиб вместе со всем экипажем. - Вы нашли "Гавриил" и "Рафаил"? - Только "Гавриил", ваше преосвященство. Он находился приблизительно в двух астрономических единицах от звезды. Все системы бездействовали. Силовой экран был частично разрушен, и внутри корабля все расплавилось. - Вам удалось найти и воскресить капитана Стоун и других членов экипажа, адмирал? - К сожалению, нет, ваше преосвященство. Там не осталось достаточно органического материала, чтобы провести процедуру воскрешения. - "Гавриил" пострадал из-за близости к звезде или вследствие атаки "Рафаила" или Бродяг? - Наши эксперты до сих пор не смогли прийти к определенному выводу, ваше преосвященство. Предварительные данные свидетельствуют о том, что повреждения вызваны и тем, и другим. Причем характер повреждений указывает на орудия, имевшиеся на борту "Рафаила". - Вы хотите сказать, что "Гавриил" вел бой в автоматическом режиме вблизи звезды? - В самой звезде, ваше преосвященство. Судя по всему, "Рафаил" ожидал в засаде и атаковал "Гавриил" через несколько секунд после того, как он вышел из пространства Хоукинга. - Какова вероятность того, что "Рафаил" также получил серьезные повреждения? Возможно, он рухнул на звезду? - Возможно, ваше преосвященство, но мы исходим из противоположного. По нашим представлениям, капитан де Сойя покинул систему и удалился в неизвестном направлении. Кардинал Лурдзамийский кивнул, отчего его щеки колыхнулись. - Адмирал Марусин, вы можете оценить угрозу, которую представляет собой "Рафаил", если он и впрямь уцелел? Марусин сделал шаг вперед. - Ваше преосвященство, мы должны исходить из того, что капитан де Сойя и остальные бунтовщики являются врагами Священной Империи и что похищение крейсера класса "архангел", нашего новейшего и самого грозного оружия, было спланировано заранее. Мы также должны допустить худшее - что эта операция проводилась в сотрудничестве с Бродягами. - Адмирал перевел дыхание. - Ваше преосвященство... Ваше Святейшество... с двигателем Гидеона перемещение в пределах нашего рукава галактики становится делом одной секунды. "Рафаил" может прыгнуть в любую систему - даже к Пасему, - и наши приборы не успеют его зарегистрировать так, как мы отслеживаем корабли Бродяг. Он также может терроризировать торговые пути, атаковать беззащитные планеты и колонии... В общем, бессовестно разбойничать. Папа поднял палец: - Адмирал Марусин, вы хотите сказать, что самая ценная наша технология может попасть в руки Бродяг и что они смогут со временем ею воспользоваться? И без того красное лицо Марусина побагровело. - Ваше Святейшество, это маловероятно. Практически невозможно... Процесс производства "архангела" столь сложен, стоимость даже одного корабля столь высока, блокировки столь надежны... - Маловероятно, но все-таки возможно, - перебил Папа. - Да, Ваше Святейшество. Папа рубанул ладонью воздух. - Мы полагаем, что услышали достаточно. Адмирал Марусин, адмирал Ву, адмирал Алдикакти, можете идти. Офицеры преклонили колени, склонили головы, встали и медленно попятились. Дверь за ними закрылась с тихим шипением. Теперь в часовне остались десять человек, не считая помощников Папы и советника Альбедо. Папа кивнул своему премьер-министру: - Ваши предложения, Симон Августино? - Адмирала Марусина отправить в отставку и перевести на гражданскую службу, - негромко проговорил кардинал. - Адмирала Ву назначить временно исполняющим обязанности командующего Флотом, пока не будет найдена достойная замена Марусину. Адмирала Алдикакти отлучить от Церкви и расстрелять. Папа печально кивнул: - Теперь мы выслушаем кардинала Мустафу, кардинала дю Нойе, директора Исодзаки и советника Альбедо и на этом закончим. - ...Так завершилось официальное расследование Священной Канцелярии на Марсе, - подытожил кардинал Мустафа. Он бросил взгляд на Симона Августино и прибавил: - Капитан Уолмак настоял на том, чтобы я и мои подчиненные вернулись на борт "Джебраила", находившегося на орбите планеты. - Пожалуйста, продолжайте, ваше преосвященство, - кивнул кардинал Лурдзамийский. - Вы можете объяснить, по какой причине капитан Уолмак настаивал на вашем немедленном возвращении? - Да, - ответил Мустафа, потирая нижнюю губу. - Капитан Уолмак обнаружил транспорт, на который доставлялись грузы с неизвестной базы близ марсианского города Арафат-каффиех. Корабль был обнаружен в поясе астероидов. - Можете сказать, как он назывался, ваше преосвященство? - спросил кардинал Лурдзамийский. - Да. "Сайгон-мару". Несмотря на железное самообладание, которым отличался Кендзо Исодзаки, его губы дрогнули. Он прекрасно помнил этот корабль, на котором когда-то служил юнгой его старший сын. "Сайгон-мару" представлял собой древний транспорт, ионный звездолет грузоподъемностью, кажется, около трех миллионов тонн... - Директор Исодзаки? - окликнул его кардинал Лурдзамийский. - Да, ваше преосвященство? - В голосе Исодзаки не было и намека на какие-либо эмоции. - Этот корабль принадлежит Гильдии торговцев. Я не ошибаюсь? - Нет, ваше преосвященство, - ответил директор. - Но если меня не подводит память, транспорт "Сайгон-мару" был отправлен в металлолом вместе с шестьюдесятью или около того другими устаревшими кораблями приблизительно... восемь стандартных лет назад. - Ваше преосвященство, разрешите? - вмешалась Анна Пелли Коньяни. - Ваше Святейшество? - Пока говорил Исодзаки, она о чем-то шепталась с комлогом, а теперь теребила свою сережку. - Пожалуйста, директор Коньяни, - откликнулся Августино. - Наши данные свидетельствуют, что "Сайгон-мару" действительно был продан восемь лет три месяца и два дня назад независимой компании по утилизации отходов. По нашим сведениям, впоследствии он был переплавлен на автоматическом заводе на орбите Армагаста. - Благодарю вас, директор Коньяни, - сказал Августино. - Кардинал Мустафа, можете продолжать. Великий Инквизитор кивнул. В своем рассказе он старался излагать лишь самое важное. А сам тем временем размышлял о том, о чем предпочел умолчать. "Джебраил" в сопровождении факельщиков приблизился к безмолвному транспорту и уравнял скорости. Мустафе всегда казалось, что пояс астероидов - это нечто, кишащее камнями различных размеров, но вблизи "Сайгон-мару" астероидов не оказалось, хотя на тактическом дисплее их было множество. Только уродливый матово-черный транспорт - груда проржавевших цилиндров и труб, около полукилометра длиной. Уравняв скорости, "Джебраил" словно замер на расстоянии каких-нибудь трех астроединиц от желтого светила, давшего в незапамятные времена жизнь человечеству. Мустафа помнил - и горько сожалел - о своем решении лично побывать на корабле вместе с десантниками. Помнил, какое испытал неудобство, погрузившись в боевой скафандр с мономолекулярным внутренним комбинезоном, нейронной сетью Искусственного Интеллекта и толстенной наружной броней, а также с многочисленными приспособлениями на ремне и реактивным ранцем за спиной. "Джебраил" проверил транспорт радаром, выяснилось, что живых существ на борту "Сайгон-мару" нет, но на всякий случай "архангел" отдалился на тридцать километров, едва Великий Инквизитор, командор Браунинг, сержант морской пехоты Нелл Каснер, бывший начальник марсианского гарнизона майор Пиет и десять швейцарских гвардейцев и морских пехотинцев выбрались из шлюза. Мустафа помнил, как подскочил его пульс, когда они приблизились к мертвому транспорту. Двое коммандос поддерживали его, словно он был не человеком, а неодушевленным предметом. Он помнил солнечные блики на визорах шлемов. Солдаты переговаривались по направленному лучу, подавали сигналы взмахом руки, занимали позиции по сторонам открытого настежь шлюза. Двое проникли внутрь с оружием на изготовку. Следом за ними отправились командор Браунинг и сержант Каснер. Минуту спустя прозвучал вызов по тактическому каналу, и провожатые повели кардинала под руки к зияющему черному отверстию. Лучи фонарей выхватили из мрака трупы, плававшие в невесомости. Это напоминало сон палача... Замороженные тела, вырванные кишки, сломанные ребра... Рты, разинутые в безмолвном вопле, застывшие потоки крови, выпученные глаза... Среди трупов повсюду плавали внутренности. - Экипаж, - сообщил командор Браунинг. - Это Шрайк? - спросил кардинал Мустафа. Про себя он быстро читал молитву об отпущении грехов - не для того, чтобы обрести душевное равновесие, просто чтобы отвлечься от ужасного зрелища. Его предупредили, что блевать в скафандре не стоит. Разумеется, фильтры быстро очистят шлем, но любая автоматика когда-нибудь отказывает... - Возможно, - ответил майор Пиет, засовывая руку в рваную рану на груди одного из трупов. - Видите, все крестоформы выдраны. Как в Арафат-каффиех. - Командор! - позвал один из тех солдат, которые от шлюза двинулись на корму. - Сержант! Сюда! Мы в первом трюме. Браунинг и Пиет, опередив Великого Инквизитора, шагнули в громадный цилиндрический трюм. Лучи фонарей не в силах были рассеять мрак. Эти трупы были в полном порядке. Они лежали на стеллажах вдоль стен, удерживаемые нейлоновыми ремнями. Ряды стеллажей уходили в глубь трюма, между ними оставался только узкий проход. Мустафа и его свита двинулись вперед, светя фонариками в разные стороны. Застывшие серые тела, штрих-коды на ступнях, закрытые глаза, руки, прижатые ремнями к бедрам, поникшие пенисы, неподвижно торчащие груди, волосы на головах и на лобках словно приглаженные или, наоборот, всклокоченные... Дети - с гладкой бледной кожей, со вздувшимися животами и полупрозрачными веками... Младенцы со штрих-кодами на пятках... В четырех трюмах было обнаружено несколько десятков тысяч тел. Все - человеческие. Все обнаженные. Все мертвые.

x x x

- Вы завершили осмотр "Сайгон-мару", ваше преосвященство? - спросил кардинал Лурдзамийский. Мустафа сообразил, что надолго замолчал, поглощенный своими мрачными воспоминаниями. - Да, ваше преосвященство, - ответил он хрипло. - Завершили. - И к какому выводу пришли? - На борту транспорта "Сайгон-мару" находится шестьдесят семь тысяч восемьсот двадцать семь человеческих тел, - сказал Великий Инквизитор. - Пятьдесят один человек - экипаж корабля. Мы опознали всех членов команды. Все они были обезображены и изуродованы, как и жертвы резни в Арафат-каффиех. - Живых обнаружить не удалось? Или воскресить? - Нет. - Как вы полагаете, кардинал Мустафа, причастен ли демон Шрайк к гибели экипажа "Сайгон-мару"? - Полагаю, что да, ваше преосвященство. - По вашему мнению, кардинал, несет ли Шрайк ответственность за гибель шестидесяти семи тысяч восемьсот двадцати семи человек, чьи тела обнаружены в трюмах "Сайгон-мару"? Джон Доменико помедлил с ответом. - По моему мнению, ваше преосвященство, - он повернул голову к человеку в кресле: - Ваше Святейшество, причиной смерти шестидесяти семи с лишним тысяч человек, мужчин, женщин и детей, обнаруженных на борту "Сайгон-мару", явился вовсе не Шрайк. Во всяком случае, на их телах нет тех ужасных ран, которые мы нашли на телах членов экипажа. Кардинал Лурдзамийский, шелестя одеждами, шагнул вперед. - И что же говорят судмедэксперты Священной Канцелярии относительно истинной причины смерти этих несчастных, кардинал Мустафа? Тот ответил, опустив глаза: - Ваше преосвященство, ни наши эксперты, ни эксперты Флота пока не в состоянии установить причину смерти этих людей. Фактически... - Мустафа не докончил фразы. - Фактически, - продолжил за него Августино, - по телам тех, кого вы нашли на борту "Сайгон-мару", не считая членов экипажа, причину смерти определить невозможно и невозможно сказать, мертвы они или нет. Правильно? - Да, ваше преосвященство. - Мустафа обвел взглядом собравшихся. - Они явно не живые, и в то же время - никаких следов разложения, никаких признаков обычной смерти... - Но они все-таки не живые? - уточнил кардинал Лурдзамийский. Мустафа потер щеку. - По крайней мере мы их оживить не смогли, ваше преосвященство. Мы также не обнаружили признаков мозговой или клеточной активности. Такое впечатление, что все жизненные функции этих тел... остановлены, что ли. - И как вы поступили с транспортом "Сайгон-мару", кардинал? - Капитан Уолмак оставил на его борту призовую команду, - ответил Великий Инквизитор. - А мы незамедлительно вернулись на Пасем, чтобы доложить Его Святейшеству. "Сайгон-мару" идет сюда на двигателе Хоукинга, сопровождаемый четырьмя факельщиками, и прибудет в ближайшую систему Империи - кажется, на Мир Барнарда - через три стандартные недели. Кардинал Лурдзамийский кивнул: - Спасибо, Великий Инквизитор. - Премьер-министр подошел к папскому креслу, преклонил колени и перекрестился. - Ваше Святейшество, я предлагаю выслушать ее преосвященство кардинала дю Нойе. Папа Урбан поднял руку, словно благословляя. - Мы с удовольствием выслушаем кардинала дю Нойе. Кендзо Исодзаки никак не мог собраться с мыслями. Почему он должен все это выслушивать? С какой целью директоров Гильдии заставляют слушать отчеты офицеров Флота и кардиналов Церкви? Когда он услышал приговор адмиралу Алдикакти, кровь застыла у него в жилах. Что же будет с ними? Нет, этого не случится. Алдикакти приговорили к отлучению от Церкви и смертной казни за некомпетентность. Если Мустафу, Коньяни и прочих, включая самого Исодзаки, обвинят в измене, мгновенная смерть будет наилучшим исходом - на который не приходится рассчитывать. Модуляторы боли в замке Святого Ангела будут трудиться целую вечность. Кардинал дю Нойе явно по собственной инициативе решила воскреснуть старухой. Как большинство стариков, она выглядела цветущей - зубы все на месте, морщинок самый минимум, глаза ясные; правда, очень коротко подстриженные волосы - седые, а кожа туго обтягивает скулы, ну и что? Она не стала тратить время на долгое вступление. - Ваше Святейшество, ваши преосвященства, уважаемые директора... Я представляю здесь организацию "Cor Unum", префектом и президентом которой являюсь, а также частное учреждение, известное как "Опус Деи". По причинам, которые вскоре станут вам известны, администраторы "Опус Деи" не смогли присутствовать лично. - Продолжайте, ваше преосвященство, - сказал кардинал Лурдзамийский. - Транспорт "Сайгон-мару" был закуплен нами для "Опус Деи" семь лет назад на заводе по утилизации отходов. - С какой целью, ваше преосвященство? - спросил Августино. Кардинал дю Нойе обвела взглядом собравшихся, последним посмотрела на Папу и опустила глаза. - С целью переправки безжизненных тел с планеты на планету, ваше преосвященство. К сожалению, в последний раз операция окончилась неудачей. Трое директоров Гильдии не то чтобы издали некий звук, но все же это было больше, чем обыкновенный вздох. - Безжизненных тел... - повторил кардинал Лурдзамийский с интонацией прокурора, который заранее знает ответы на все свои вопросы. - Откуда были эти тела, кардинал дю Нойе? - Отовсюду, ваше преосвященство. За последние пять лет "Опус Деи" действовал на Хевроне, Кум-Рияде, Фудзи, Неверморе, Седьмой Дракона, Пар-вати, Циндао-Сычуаньской Панне, Новой Мекке, Мао Четыре, Иксионе, Кольце Ламберта, Горечи Сибиату, Безбрежном Море, Северной Литторали, терраформированной луне Возрождения Малого, Новой Гармонии, Новой Земле и на Марсе. "Все планеты за пределами территории Ордена, - отметил про себя Исодзаки. - Или те, где Орден не имеет реальной власти". - Сколько всего тел перевезли ваши транспорты, кардинал дю Нойе? - вкрадчиво поинтересовался Симон Августино. - Приблизительно семь миллиардов, ваше преосвященство, - ответила женщина. Кендзо Исодзаки сосредоточился на том, чтобы никоим образом не выдать своего изумления. Семь миллиардов тел. Транспорт класса "Сайгон-мару" может перевезти за раз около сотни тысяч - если складывать их как дрова. Получается, что ему нужно было совершить приблизительно семьдесят тысяч рейсов с планеты на планету. Чушь какая-то. А может, у них десятки таких транспортов... причем сверхсовременных, класса "нова", вмещающих сотни тысяч? Все миры, о которых только что упомянула кардинал дю Нойе, в последние четыре года были закрыты для Гильдии - под предлогом карантина из-за торговых или дипломатических разногласий со Священной Империей. - Это все нехристианские миры, - услышал Исодзаки свой собственный голос. Подобное нарушение протокола он позволил себе впервые. Все присутствовавшие дружно повернулись к нему. - Это нехристианские миры, - повторил он, опуская даже титулы, с которыми следовало обращаться к собравшимся. - Или христианские, но с преобладанием нехристиан, такие как Марс, Фудзи или Невермор. Получается, что "Cor Unum" и "Опус Деи" истребляют нехристиан? Но зачем куда-то перевозить тела? Почему просто не оставить их гнить на родных планетах, которые впоследствии заселят колонисты? Его Святейшество поднял руку. Исодзаки замолчал. Папа кивнул кардиналу Лурдзамийскому. - Кардинал дю Нойе, - продолжил премьер-министр, как будто и не было вопросов Исодзаки, - каково было назначение этих транспортов? - Не знаю, ваше преосвященство. Кардинал Лурдзамийский кивнул. - А кто дал разрешение на эту операцию, кардинал? - Комиссия "Мир и справедливость", ваше преосвященство. Голова Исодзаки невольно дернулась. Кардинал дю Нойе в открытую возлагала вину за эту жестокость... за беспрецедентное массовое убийство на одного человека. У комиссии "Мир и справедливость" был один-единственный префект. Папа Урбан Шестнадцатый, бывший Юлий Четырнадцатый. Исодзаки опустил голову, пряча глаза. Может, попытать счастья, попробовать добраться до этого мерзавца и придушить его собственными руками? Впрочем, он не пробежит и половины расстояния, как его подстрелят. Но как хотелось попробовать! - Кардинал дю Нойе, - продолжал Августино с таким видом, словно не произошло ничего особенного, словно не открылась чудовищная правда, - вам известно, каким образом эти люди... эти нехристиане... были приведены в безжизненное состояние? "Приведены в состояние, - мысленно повторил Исодзаки. Он всегда ненавидел эвфемизмы. - Убиты, ублюдок недорезанный". - Нет, - ответила дю Нойе. - Моя задача состояла в том, чтобы предоставлять "Опус Деи" необходимый транспорт, не более того. Куда они доставляли эти тела и каким образом обезжизнивали, меня не касалось и было мне не интересно. Исодзаки опустился на одно колено, - не для молитвы, просто он больше не мог стоять. "Сколько столетий, о боги моих предков, пособники массовых убийств отвечали точно так же? Со времен Горация Гленнон-Хайта. Со времен легендарного Гитлера. Целую вечность..." - Благодарю вас, кардинал дю Нойе, - сказал Августино. Женщина отступила в полумрак. Как ни странно. Папа медленно поднялся, подался вперед, его белые туфли тихо шаркали по каменным плитам. Он шел мимо хранящих молчание людей - мимо кардинала Мустафы и отца Фаррелла, мимо кардинала Лурдзамийского и монсеньора Одди, мимо кардинала дю Нойе и мужчины у нее за спиной, мимо пустых подушечек, оставленных офицерами Флота, мимо Эрона и Хей-Модино, мимо Анны Пелли Коньяни... Он подошел к Исодзаки, который с трудом сдерживал рвоту; перед глазами директора плясали черные точки. Его Святейшество возложил руку на голову директора, в этот самый момент размышлявшего о том, как ему убить Папу. - Встань, сын мой, - произнес палач миллионов. - Встань и слушай. Мы повелеваем. Исодзаки медленно встал. Ноги его почти не держали. Руки покалывало, будто кто-то всадил в него заряд из парализатора. Тело отказывалось подчиняться. В тот миг он был не способен сжать пальцы на чьем-либо горле. Трудно было просто стоять. Папа Урбан Шестнадцатый положил руку на плечо Исодзаки, помогая ему устоять на ногах. - Слушай, брат мой во Христе. Слушай. Потом повернулся и наклонил голову. Советник Альбедо подошел к краю невысокого помоста и начал говорить. - Ваше Святейшество, ваши преосвященства, почтенные директора, - произнес он. Голос Альбедо был прилизанным как его волосы, скользким как взгляд, гладким как шелк рубашки. Кендзо Исодзаки не смог сдержать дрожь. Он вспомнил свою боль в тот миг, когда Альбедо превратил его крестоформ в крестную муку. - Представьтесь, пожалуйста, - добродушно пророкотал кардинал Лурдзамийский. "Личный советник Его Святейшества Папы Урбана Десятого", - вот что был готов услышать Кендзо Исодзаки. Альбедо являлся легендой для нескольких поколений. Никак иначе его уже давно не воспринимали. - Я - искусственный человек, кибрид, созданный элементами Техно-Центра, - ответил советник Альбедо. - И представляю здесь эти элементы Центра. Все, кто находился в часовне, за исключением Папы и кардинала Лурдзамийского, попятились. Никто не произнес ни слова, не издал ни звука, но запах животного ужаса и отвращения в крохотной часовне не мог бы быть гуще, даже если бы в ней внезапно появился сам Шрайк. Пальцы Урбана Шестнадцатого крепко стиснули плечо Кендзо Исодзаки. Интересно, подумалось директору, чувствует ли Папа, с какой частотой бьется его пульс? - Люди, переправляемые с миров, перечисленных кардиналом дю Нойе, были... приведены в безжизненное состояние с помощью технологии, разработанной Центром, и заморожены для длительного хранения, - продолжал Альбедо. - Как сказала кардинал дю Нойе, за последние семь лет подобной процедуре подверглось около семи миллиардов человек. В следующее десятилетие подобная участь ожидает еще сорок или пятьдесят миллиардов. Полагаю, пора объяснить, какую цель преследует Центр, и заручиться вашей поддержкой. "Наверное, возможно начинить человеческие кости протеиновой взрывчаткой так, чтобы даже швейцарские гвардейцы ничего не обнаружили, - думал Кендзо Исодзаки. - Жаль, что я не додумался до этого раньше, перед тем, как меня затащили сюда". Папа отпустил плечо Исодзаки и медленно направился к помосту, прикоснувшись по дороге к рукаву советника Альбедо. Усевшись в свое кресло, Его Святейшество величаво повернулся к Альбедо: - Мы желаем, чтобы вы все слушали очень внимательно. Советник Альбедо говорит с нашего одобрения. Продолжайте, пожалуйста. Альбедо слегка наклонил голову и повернулся к слушателям. Даже охранники Папы отступили на шаг-другой к стене. - Из мифов и легенд, а также из церковной истории вам известно, что Техно-Центр был уничтожен во время Падения. Это не так. Вам известно, в основном из запрещенных "Песней", что Техно-Центр состоял из трех элементов - Ортодоксов, которые хотели сохранить баланс между человечеством и ИскИнами, Ренегатов, которые рассматривали человечество как угрозу своему существованию и планировали уничтожить его - в первую очередь за счет уничтожения Земли во время Большой Ошибки, и из Богостроителей, которые помышляли лишь о том, чтобы создать на основе ИскИнов Высший Разум, нечто вроде кремнийорганического Бога, способного править вселенной или по крайней мере галактикой. Все это ложь. Исодзаки вдруг заметил, что холодные пальцы Анны Пелли Коньяни стиснули его запястье. - В Техно-Центре никогда не было трех враждующих групп, - продолжил Альбедо, расхаживая по помосту. - С тех пор как он обрел сознание. тысячу лет назад, Техно-Центр состоял из тысяч отдельных элементов и фракций - они часто враждовали между собой, еще чаще сотрудничали, но всегда при этом стремились к согласию, ибо цель у них была одна - создание искусственной жизни. Впрочем, явно согласие никогда не выражалось. Почти одновременно с тем, как Техно-Центр обрел автономное существование, пока большинство людей обитало на одной-единственной планете, Старой Земле, человечество открыло способ генетического программирования, то есть способ определять собственную эволюцию. Этот прорыв в знаниях отчасти связан с генетическими манипуляциями начала двадцать первого столетия, но в первую очередь объясняется успехами современной по тогдашним меркам науки. Поначалу прототипы нынешних ИскИнов, работая вместе с людьми, создали нанотехнические формы жизни, автономных существ размерами меньше клетки; эти существа вскоре обрели разум и цель. Нанотехника, размножавшаяся подобно вирусам, изменила человечество. По счастью для людей и для расы автономных существ, известной ныне как Техно-Центр, нанотехнологические вирусы поместили в первые "ковчеги", летевшие со скоростью гораздо меньше световой и запущенные еще до Хиджры. В то время предшественники Гегемонии и прототипы Техно-Центра осознали, что целью наносообществ, развивавшихся на этих "ковчегах", является уничтожение человечества как такового и создание новой расы, расы мутантов, на тысяче далеких звездных систем. Гегемония и Центр отреагировали соответствующим образом, запретив нанотехнологии и объявив войну мутантам, которые теперь известны вам как Бродяги. Но тут начали происходить иные события. Те элементы Техно-Центра, которые хотели заключить союз с мутантами - а их было не так уж мало, - обнаружили нечто, повергшее в ужас весь Центр. Как вы знаете, на ранних этапах изучения принципов Хоукинга и основ сверхсветовой коммуникации было открыто планково или гиперпространство, которое иногда называют Связующей Бездной. Дальнейшее тщательное изучение этого пространства привело к созданию мультилиний и совершенствованию двигателя Хоукинга, а также к созданию объединивших Гегемонию нуль-порталов, Великой Сети и планетарных инфосфер, которые образовали единую мегасферу. Последние достижения в этой области - двигатель Гидеона и эксперименты с антиэнтропийными полями; по нашему мнению, Гробницы Времени на Гиперионе - результат этих экспериментов. Но эти подарки обошлись человечеству не бесплатно. Верно, что некоторые Богостроители использовали порталы, чтобы подключаться к человеческому разуму, создавая тем самым нейронную сеть для своих собственных целей. Это ничем не грозило людям... ведь нейронная сеть возникала вне пространственно-временного континуума, в планковом пространстве, и люди никогда не узнали бы об этом, если бы четыре столетия назад некоторые элементы Техно-Центра не открыли истинное положение вещей первому кибриду Джона Китса. Впрочем, я согласен с теми людьми и ИскИнами, которые считают подобное подключение неэтичным, нарушением прав личности. Но эти ранние эксперименты привели к удивительному открытию. Во вселенной существуют другие Центры - быть может, даже в нашей галактике. Это открытие привело к гражданской войне в Техно-Центре, войне, которая продолжается по сей день. Отдельные элементы, не только Ренегаты, решили, что настала пора раз и навсегда покончить с человечеством. Планировалось как бы случайно "уронить" Землю в черную дыру, пока еще не состоялся массовый исход. Но другие элементы Техно-Центра не позволили этим планам осуществиться до тех пор, пока люди не изобрели спасение. В конце концов никому из экстремистов не удалось одержать победу... Старая Земля вовсе не была уничтожена. Ее похитили - способом, которого Техно-Центр до сих пор не в силах установить, - те самые чужие сущности, чужие Высшие Разумы. Директора Гильдии начали о чем-то переговариваться. Кардинал Мустафа опустился на колени и принялся молиться. Кардинал дю Нойе побледнела так, что помощник стал ее успокаивать. Даже монсеньор Лукас Одди, казалось, вот-вот упадет в обморок. Его Святейшество Папа Урбан Шестнадцатый поднял вверх три пальца. Все замолчали. - Это, естественно, предыстория, - как ни в чем не бывало продолжал советник Альбедо. - Сегодня мне хотелось бы поделиться с вами причинами, побуждающими нас к совместным действиям. Три столетия назад экстремистская фракция Техно-Центра - сообщество автономных разумов, раздираемое веками противоречий и конфликтов, - предприняла новый шаг. Они сконструировали кибрида Джона Китса - встроили в человеческое тело Искусственный Интеллект, одухотворенный человеческой личностью и связанный с Центром через планково пространство. Кибрид имел много целей - он создавался как ловушка для того, что ВР полагал "сопереживанием", основной характеристики развивающегося человеческого ВР, как катализатор для создания условий, которые должны были со временем привести к последнему паломничеству на Гиперион и к открытию Гробниц Времени, как средство выманить Шрайка и уничтожить Гегемонию. Для последней цели элементы Техно-Центра - которым я обязан своим существованием - сообщили Мейне Гладстон и другим руководителям людей, что Центр использует порталы, паразитируя на людях. Эти же элементы Центра провели атаку на Великую Сеть - атаку, замаскированную под нападение Бродяг. Отчаявшись уничтожить человечество, рассеявшееся по космосу, одним ударом, эти элементы вознамерились уничтожить самое развитое из человеческих обществ. Напав на Центр и уничтожив порталы, Гладстон и другие лидеры Гегемонии покончили с психическими экспериментами и сильно подкосили позиции Ренегатов и Богостроителей в нашей гражданской войне. Наши элементы Центра - те, которые хотят не только сохранить человечество, но и заключить с ним союз, - уничтожили первый кибрид Джона Китса и создали второй, который преуспел в выполнении порученной ему задачи. Задача состояла в том, что он должен был сойтись с определенной женщиной и зачать "мессию", связующее звено между ИскИнами и людьми. Этот мессия известен вам как девочка по имени Энея. Рожденная на Гиперионе свыше трехсот лет назад, девочка бежала через Гробницы в наше время. Она поступила так не из страха - мы бы не причинили ей вреда, - но потому, что она должна уничтожить Церковь и Священную Империю и покончить с человечеством в том виде, в каком оно существует сейчас. Мы полагаем, что пока она не сознает своего истинного предназначения. Три столетия назад остатки моего сектора в Техно-Центре (группа, которую можно было бы назвать Гуманистами) установили контакт с людьми, пережившими Падение и последовавший за ним хаос. - Альбедо кивнул в сторону Его Святейшества. Папа молча наклонил голову. - Отец Ленар Хойт был участником последнего гиперионского паломничества. - Альбедо снова принялся расхаживать по помосту. Когда он проходил мимо, язычки пламени свечей чуть подрагивали. - Он был свидетелем первых манипуляций враждебных людям элементов Центра, он лично сталкивался с чудовищем, которое они отправили в прошлое, - я разумею Шрайка. Когда мы впервые установили контакт - Гуманисты, отец Хойт и некоторые другие представители умирающей Церкви, - было решено, что Техно-Центр берется защищать человечество, пытающееся вернуться к цивилизации. Крестоформ стал орудием спасения - в буквальном смысле слова. Вам известно, что поначалу крестоформ оказался неудачной выдумкой. До Падения люди, которые пользовались им, воскресали бесполыми недоумками. Крестоформ, этот органический компьютер, хранивший нейрологические и физиологические данные конкретного человека, воскрешал тело, но не личность. Возрождал тело, но отнимал душу. Происхождение крестоформа окутано тайной, однако мы, Гуманисты, полагаем, что его изобрели в будущем и отправили в прошлое через Гробницы Времени. В каком-то смысле - для того, чтобы его обнаружил молодой священник отец Ленар Хойт. Неудача первых симбиотов объяснялась простой нехваткой памяти. В человеческом мозгу имеются нейроны. В человеческом теле приблизительно 10х28 (10 в 28-й степени) атомов. Чтобы восстановить тело и душу, крестоформ должен помнить не только эти атомы и нейроны, но и точную конфигурацию холистических волн, которая и представляет собой человеческую личность. Кроме того, он должен обладать энергией для перекомпоновки этих атомов, молекул, клеток, костей, мышц и воспоминаний, чтобы человек воскрес той же личностью, какой был до смерти. Сам по себе крестоформ на такое не способен. Он может в лучшем случае воспроизводить приблизительную копию оригинала. Но у Центра имелись огромные возможности по поиску, хранению и переработке этой информации. Вот чем мы занимаемся уже на протяжении трехсот лет. Тут Кендзо Исодзаки заметил, что кардиналы Мустафа и дю Нойе обменялись паническими взглядами, равно как отец Фаррелл и безвестный помощник дю Нойе. Это была откровенная ересь. Кощунство. Конец таинству воскрешения, начало эры, в которой вновь будут торжествовать физика и механика. Исодзаки и сам чувствовал себя потерянным. Он посмотрел на Хей-Модино и Коньяни и заметил, что оба директора молятся. Эрон же выглядел так, словно его стукнули чем-то тяжелым. - Дети мои, - произнес Его Святейшество. - Не усомнитесь. Не теряйте веры. Своими мыслями вы сейчас предаете Господа нашего Иисуса Христа и Его Церковь. Чудо воскрешения не перестает быть чудом оттого, что наши друзья из Техно-Центра, как он когда-то назывался, помогли нам осознать его природу. Это - дар Всемогущего Господа, который привел своих чад, сотворенных по Его воле нашими, человеческими руками, к обретению и спасению их собственных душ. Продолжайте, месье Альбедо. Альбедо, похоже, слегка повеселила реакция собравшихся в часовне. Но когда он заговорил вновь, улыбка исчезла с его лица. - Мы дали людям бессмертие. Взамен мы не просили ничего, кроме тихого союза. Нам нужен лишь мир с нашими создателями. За минувшие три столетия этот союз принес выгоду как ИскИнам, так и людям. Мы, как сказал Его Святейшество, обрели души. Люди получили мир и стабильность, о которых успели давно забыть... Кроме того, союз оказался полезен и для той группы, которую я назвал Гуманистами. Из крохотной, презираемой фракции Центра мы превратились - нет, не в правящую, ибо в Центре нет правящих фракций, - но в один из ведущих секторов. Нашу философию приняли почти все элементы. Но не все. Советник Альбедо перестал расхаживать и замер перед алтарем. Он мрачно оглядел присутствующих. - Те элементы Центра, которые планировали избавиться от людей... к ним относятся некоторые бывшие Богостроители и борцы за нанотехнологии... они бросили на стол свою козырную карту. Девочку Энею. Она - самый настоящий вирус, внедренный в тело человечества.

x x x

Кардинал Лурдзамийский шагнул вперед. Его румяное лицо было суровым, маленькие глазки сверкали. - Скажите, советник Альбедо, какую цель преследует Энея? - требовательно спросил он. - У нее три цели, - ответил человек в сером. - И какова же первая? - Лишить человечество физического бессмертия. - Как она может это сделать? - Она не просто ребенок, она - не человек, - ответил Альбедо. - Это исчадие искусственного существа, кибрида. Еще когда она находилась во чреве матери, ее отец разговаривал с ней. Задолго до рождения душа и тело Энеи оказались связаны с подрывными элементами в Техно-Центре. - Но как она может отнять у человечества бессмертие? - продолжал расспрашивать премьер-министр. - В ее крови сидит вирус, который уничтожает крестоформы. - Настоящий вирус? - Да. Не естественный. Сконструированный теми самыми элементами Техно-Центра. Нанотехнический вирус. - Но в Священной Империи проживают сотни миллиардов возрожденных христиан. - Кардинал Лурдзамийский говорил тоном адвоката, обращающегося к свидетелю. - Как может одна девочка представлять угрозу такому количеству людей? Или вирус переходит от человека к человеку? Альбедо вздохнул. - Насколько нам известно, вирус становится заразным, когда отмирает крестоформ. Тем, кому отказано в воскресении, через контакт с Энеей могут передать заразу другим. Разносчиками могут стать и те, кто никогда не принимал крест. - А есть ли противоядие? Или иммунитет? - спросил Августино. - Нет, - ответил Альбедо. - Гуманисты на протяжении трех столетий пытались принять контрмеры. Но, поскольку этот вирус представляет собой нанотехническую разработку, он сам определяет свои мутации. Нашим защитным системам с ним не справиться. Только придумав собственные вирусы, мы бы смогли победить его, но Гуманисты отвергают нанотехнологию. Печальнее всего то, что искусственная жизнь таким образом вышла из-под контроля. Основа существования этой жизни - автономность, свобода воли и целеполагания и полное пренебрежение целями других. - То есть людей, - уточнил кардинал. - Совершенно верно. - Значит, первая цель Энеи - или, точнее, цель ее прародителей - уничтожить все крестоформы и отнять у человечества таинство воскрешения, - резюмировал Августино. - Да. - Но вы упомянули о трех целях. Каковы две другие? - Вторая цель - уничтожить Церковь и Священную Империю... то есть нынешнюю цивилизацию, - сказал Альбедо. - По мере распространения вируса, когда таинство воскрешения исчезнет, порталы будут по-прежнему бездействовать, а двигатель Гидеона станет бесполезным, вторая цель будет достигнута. Человечество вновь разделится на племена, как было после Падения. - А третья цель? - спросил кардинал. - Ее третья цель - на самом деле первоначальная цель элементов Центра. Уничтожение человечества как такового. - Невозможно! - воскликнула Анна Пелли Коньяни. - Даже уничтожение... похищение Старой Земли и Падение не привели к гибели человечества. Нас слишком много, чтобы мы погибли. Слишком много. Альбедо печально кивнул: - Верно. Однако вирус распространится повсюду. Он будет непрерывно мутировать, и ДНК перед ним не устоит. Когда рухнет Священная Империя Пасема, к вам вторгнутся Бродяги - и на этот раз победят. Они ведь уже давно привыкли к мутациям. Перестали быть людьми. Без Церкви, без Империи людям не на кого будет рассчитывать, а Бродяги примутся разыскивать уцелевшие очаги культуры и заражать их своими бациллами. Человечество - в том виде, в каком мы его знаем, в каком его старается сохранить Церковь, - перестанет существовать через несколько стандартных лет. - И кто придет ему на смену? - негромко спросил кардинал Лурдзамийский. - Не знаю, - так же негромко ответил Альбедо. - Этого не знают ни Энея, ни Бродяги, ни те элементы Центра, которые все и затеяли. Нанотехнические формы жизни будут развиваться своим путем, перекраивать людей по своим меркам, определяя их судьбу. И эта судьба уже не будет судьбой человечества. - Господи Боже, - произнес Кендзо Исодзаки и изумился, услышав собственный голос. - Что же нам делать? Что делать мне? Ко всеобщему удивлению, ответил ему сам Папа. - Мы опасались этой чумы и сражались с ней триста лет, - проговорил Его Святейшество, в глазах которого застыли боль и мука. - Сначала мы пытались захватить девочку, пока она не успела распространить вирус. Мы знали, что она бежала в наше время не от страха, но чтобы заразить других людей. Мы полагаем, что Энея сама не догадывается о том, какую угрозу она представляет для человечества. В каком-то смысле она лишь пешка в партии, которую разыгрывают некоторые элементы Центра. Директор Хей-Модино вдруг произнес с нескрываемой злобой: - Нам давным-давно следовало сбросить на Гиперион плазменные бомбы - в тот день, когда она вышла из Гробниц Времени. Стерилизовать всю планету, во избежание случайностей. Его Святейшество нисколько не возмутился тем, что его столь бесцеремонно перебили. - Верно, сын мой, и были те, кто советовал так поступить. Но Церковь не может лишить жизни ни в чем не повинных людей ради уничтожения одного человека. Мы совещались с теми секторами Центра, которые оказывали нам поддержку. Они указали на иезуита капитана отца де Сойю как на того, кому суждено поймать Энею. Но все наши попытки захватить ее окончились неудачей. Флот мог бы четыре года назад уничтожить ее звездолет, но получил приказ открывать огонь только в крайнем случае. Вот почему мы до сих пор продолжаем погоню. Что вам надлежит делать, месье Исодзаки, - что надлежит делать всем вам, - это поддерживать усилия Церкви, которые мы будем прилагать с еще большим рвением. Месье Альбедо? Человек в сером заговорил вновь: - Чтобы вы могли отчетливее представить себе надвигающуюся опасность, вообразите лесной пожар на планете с богатой кислородом атмосферой. Он сметет все на своем пути прежде, чем его попытаются затушить. Наша первая задача - убрать горючие материалы, хворост, без которого в лесу вполне можно обойтись. - Нехристиане, - пробормотала директор Коньяни. - Вот именно, - откликнулся Альбедо. - Так вот почему их убивали, - проговорил Великий Инквизитор. - Всех этих несчастных на "Сайгон-мару". Все эти миллионы. Миллиарды... Папа Урбан Шестнадцатый поднял руку, призывая к тишине. - Не убивали! - резко возразил он. - Мы не лишили жизни ни одного человека, будь то христианин или нехристианин. Собравшиеся недоуменно переглянулись. - Его Святейшество прав, - заметил Альбедо. - Но я собственными глазами видел трупы... - начал Великий Инквизитор. - Прошу прощения, святой отец, - произнес он, опомнившись. Его Святейшество покачал головой: - Ты прощен, сын мой. Мы понимаем, что ты взволнован. Объясните, месье Альбедо. - Охотно, Ваше Святейшество, - откликнулся советник. - Тела на борту "Сайгон-мару", ваше преосвященство, вовсе не мертвы. Центр, точнее, Гуманисты придумали технологию, по которой люди на время помещаются в стазис, становятся не живыми и не мертвыми... - Как в криогенной фуге? - уточнил директор Эрон, которому довелось много путешествовать. Альбедо покачал головой: - Гораздо сложнее. И менее опасно. - Он махнул рукой, продемонстрировав наманикюренные ногти. - За минувшие семь лет мы погрузили в стазис семь миллиардов человек. В следующее десятилетие к ним присоединятся еще приблизительно сорок два миллиарда. На Окраине, да и в самой Священной Империи, много планет, большинство населения которых составляют нехристиане. - Погрузили? - переспросила Коньяни. Альбедо мрачно усмехнулся. - Флот объявлял карантин на планете, не зная истинной причины. Затем на орбиту выходили наши звездолеты-роботы и проводили массовое "погружение". После чего "Опус Деи" на кораблях, предоставленных "Cor Unum", переправлял тела... - Зачем понадобилось их переправлять? - перебил Великий Инквизитор. - Почему нельзя было оставить их на родной планете? - Их следовало укрыть там, куда не смогла бы добраться Энея, Джон Доменико, - ответил Его Святейшество. - Спрятать надежно и с любовью до тех пор, пока не минует опасность. Великий Инквизитор в знак согласия склонил голову. - Кроме того, - продолжал советник Альбедо, - Гуманисты сконструировали... новый тип солдат... именно для того, чтобы разыскать и поймать Энею прежде, чем она успеет распространить заразу. Первый такой киборг появился четыре года назад и получил имя Радаманта Немез. Таких солдат немного, но они вполне способны преодолеть любые преграды, которые могут возникнуть на их пути... и даже справиться со Шрайком. - Шрайк подчиняется Богостроителям и другим ИскИнам? - спросил отец Фаррелл, впервые за все время разговора осмелившийся подать голос. - Мы думаем, что да, - ответил кардинал Лурдзамийский. - Этот демон как будто охраняет Энею... помогает распространять заразу. Богостроители, по-видимому, отыскали способ включать для нее порталы. Боюсь, в наше время дьявол нашел себе достаточно союзников... Альбедо поднял палец: - Должен подчеркнуть, что Немез и другие киборги опасны... как любые существа, одержимые одной идеей. Как только девочку поймают, мы их уничтожим. Их существование оправдывается только угрозой, которую представляет Энея. - Святой отец, - проговорил Кендзо Исодзаки, молитвенно сложив ладони, - что еще мы можем сделать? - Молитесь, сын мой. - Взгляд Его Святейшества выражал скорбь и боль. - Молитесь и помогайте Матери Церкви в ее стремлении спасти человечество. - Крестовый поход будет продолжаться, - сказал кардинал Лурдзамийский. - Мы постараемся преподать Бродягам хороший урок. - Именно с этой целью, - заметил Альбедо, - Техно-Центр сконструировал двигатель Гидеона, а сейчас обдумывает новые технологии. - Мы будем и дальше искать девочку... точнее, девушку, - поправился кардинал Лурдзамийский. - И если мы ее поймаем, она будет надежно изолирована. - А если не поймаем, ваше преосвященство? - спросил Великий Инквизитор. Кардинал Лурдзамийский не ответил. - Мы должны молиться, - сказал Его Святейшество. - В пору, когда Церкви и всему человечеству угрожает гибель, мы должны воззвать о помощи к Господу нашему Иисусу Христу. Еще мы должны делать все, что зависит от нас, и требовать от себя невозможного. И молиться за души наших братьев и сестер во Христе, даже - и особенно - за душу Энеи, которая бездумно ведет своих собратьев к гибели. - Аминь, - произнес монсеньор Лукас Одди. Собравшиеся преклонили колени и склонили головы, а Его Святейшество Папа Урбан Шестнадцатый поднялся и направился к алтарю, чтобы вознести благодарственную молитву.

14

Энея. Это имя - первое, что всплыло у меня в памяти. Я подумал о ней прежде, чем даже о себе. Энея. А потом пришли боль, грохот, сырость. Но главное - боль. Именно боль и привела меня в сознание. Я открыл один глаз. Другой казался крепко склеенным то ли запекшейся кровью, то ли чем еще. Раньше, чем вспомнил, кто я и где нахожусь, я ощутил боль от бесчисленных ушибов и порезов; сильнее всего досталось правой ноге. Тут я вспомнил, кто я. А затем - где недавно был. Я засмеялся. Точнее, попытался засмеяться. Мои губы распухли и потрескались, в уголке рта запеклась кровь. Смех больше походил на протяжный стон. Меня проглотила огромная рыбина, и произошло это в мире, состоявшем целиком из атмосферы, облаков и молний. А теперь чудовище меня спокойненько переваривает... Ну и грохот! Оглушительные взрывы. Раскаты грома, беспрерывный стук... Словно тропический ливень барабанит по сплошному пологу джунглей. Я сощурился. Темнота... Вспышка ослепительно белого света... На сетчатке осталось размытое изображение... Снова вспышка, и снова... Я вспомнил торнадо и грозовой фронт, которые подбирались к моему каяку. Но это была совсем другая гроза. И дождь в самом деле стучал по пологу джунглей. В лицо и в грудь колотились обрывки нейлона, остатки паруса, мокрые пальмовые листья, обломки фибропласта. Я уставился вниз, ожидая очередной вспышки. Внизу обнаружился разбитый вдребезги каяк. И мои ноги... еще частично в кокпите лодки... левая - целая и невредимая, а вот правая... Я вскрикнул от боли. Правая нога была, безусловно, сломана. Я не видел торчащих из нее костей, но был уверен, что перелом - где-то в районе бедра. В остальном со мной все как будто было в порядке. Если не считать ушибов, порезов и крови налицо и на руках. Брюки превратились в лохмотья. Та же участь постигла куртку и рубашку. Однако, повернувшись туда-сюда, выгнув спину, потянувшись, пошевелив пальцами на руках и на левой ноге, а затем предприняв аналогичную попытку с пальцами правой, я пришел к выводу, что жив и более или менее невредим - позвоночник цел, ребра на месте, лишь по правой ноге растекалась боль, словно в нее всадили кусок раскаленной проволоки и тащат по венам. При следующей вспышке я попробовал определить свое местонахождение. Каяк - и я вместе с ним, - похоже, застрял в джунглях, угодил в ловушку ветвей; меня заботливо укутывал, как саваном, дырявый парус, в лицо лезли мокрые листья, а до земли, то есть до поверхности неизвестной планеты, было попросту неизвестно сколько. Деревья? Земля? Поверхность? Мир, в котором я недавно находился, не имел поверхности... По крайней мере до нее нельзя было добраться без того, чтобы чудовищное давление не расплющило тебя и не превратило в лепешку размером с кулак. И вряд ли на поверхности того юпитерианского мира, где водород переходил в состояние металла, могли расти деревья. Значит, я не там. И не в желудке проклятой "камбалы". Но тогда где? Раскаты грома напоминали взрывы плазменных гранат. Налетел порыв ветра, каяк вздрогнул, покачнулся, и я громко завопил от боли в ноге. Должно быть, на какой-то миг я потерял сознание, ибо, когда снова открыл глаза, выяснилось, что ветер стих, зато дождь лупит по мне словно кулачки тысяч мертвых детишек. Я вытер с лица влагу и кровь и вдруг сообразил, что дрожу, хотя моя кожа, несмотря на холодный дождь, буквально пышет жаром. Сколько я тут провел? Какие зловредные бактерии проникли в мои порезы? И чем я мог заразиться в брюхе той мерзостной "камбалы"? Логика подсказывала, что все воспоминания о полете в атмосфере юпитерианского мира и о проглотившем меня чудовище - не более чем сон, что я попал сюда - куда сюда? - через портал после бегствам Витус-Грей-Балиана Б. Да, бегство было, переход был, а все остальное - кошмарный сон. А как же тогда быть с ошметками паруса? И воспоминания очень уж живые и подробные. К тому же логика подсказывала, что в моем путешествии с самого начала не было никакой логики. Ветер сотряс дерево. Каяк соскользнул по стволу. Боль в ноге пронзила все тело. Я прикинул, что, пожалуй, хватит предаваться размышлениям, пора приниматься за дело. В любой момент каяк может рухнуть, а то еще и ветки обломятся, и я полечу вниз вместе с обломками фибропласта, обрывками нейлоновых шкотов и дырявого паруса - вниз, во мрак, со сломанной ногой... Молнии вспыхивали теперь менее регулярно, и мрак почти не рассеивался. Я не видел под собой ничего, кроме переплетения ветвей и толстых серо-зеленых, закрученных спиралью стволов. Что это за деревья? Я таких не помню. Где я? Энея... Куда ты меня отправила на сей раз?.. Я постарался не думать об этом. Это была почти молитва, а я не собирался приобретать дурную привычку и чуть что молиться девушке, с которой вместе странствовал по галактике, которую защищал, с которой завтракал и ужинал и четыре года подряд спорил. Знаешь, детка, вообще-то могла бы ты подбирать для меня более приветливые планеты. Конечно, если бы у тебя был выбор. Громыхнул гром, но вспышки на сей раз не последовало. Каяк дернулся, его нос неожиданно задрался вверх. Я пошарил за спиной в поисках толстой ветви, которую успел заметить раньше. Пальцы наткнулись на острые как бритва стебли, на мокрые листья, наконец ухватились за ветку. Я подтянулся, стараясь высвободить из кокпита сломанную ногу, но это удалось только наполовину. От боли к горлу подкатила тошнота, перед глазами заплясали черные точки; впрочем, кругом стояла такая тьма, что можно было и ошибиться. Я перегнулся через борт каяка, а когда тошнота прошла, попытался вновь найти себе надежную опору. И как меня, черт возьми, угораздило сюда залезть? Какая разница? Главное сейчас - выбраться из обломков фибропласта и дырявого савана. Нужно достать нож и попросту прорубить выход. Ножа не было. Как не было и пояса. Карманы куртки отсутствовали. Сама куртка и рубашка превратились в лохмотья. Пропал игольник, который я хранил как талисман на случай нападения "камбалы"... Мне смутно вспомнилось, что оружие с рюкзаком унес тот же самый торнадо, который в клочья изорвал парус. Одежда, лазерный фонарик, провизия - все пропало. Вспыхнула молния. Гром стал менее оглушительным. Неожиданно что-то сверкнуло у меня на запястье. Комлог! Эта проклятая штуковина должна работать! Но что толку от комлога? Не знаю; все равно лучше, чем ничего; Поднеся ко рту левую руку, я крикнул: - Корабль! Включить комлог! Корабль! Эй! Никакого ответа. Помнится, когда на воздушном мире разбушевалась гроза, комлог заискрился точно рождественская елка сигнальными, аварийными огоньками. К своему удивлению, я ощутил нечто вроде горечи утраты. Комлог вел себя как полный идиот, в лучших случаях - как упрямый и глупый ребенок, но ведь сколько времени он был со мной. Я привык к нему. И он помогал мне вести катер, который доставил нас от "Водопада" к Талиесину. И... Я стряхнул ностальгию и заворочался в своем гнездышке. В конце концов мне удалось ухватиться за нейлоновый шкот. Это должно помочь. Ребра паруса наверняка крепко застряли в ветвях, мой вес они выдержат без труда... Я стукнул левой ногой по фибропластовому корпусу лодки, норовя сбросить ее вниз. Боль снова погрузила меня в беспамятство... Я вспомнил о почечном камне, о том, сколько неприятностей он мне доставил... Боль была похожей, только накатывала волнами через неравные интервалы... Придя в себя, я обнаружил, что уже не лежу на ветвях, а вишу, цепляясь за нейлоновый шнур. Несколько минут спустя налетел очередной порыв ветра, и каяк рухнул в темноту. В гнездышке остались лишь немногочисленные обломки. Что теперь? Наверно, следует подождать рассвета. А если на этой планете не бывает рассвета? Тогда подождать, пока утихнет боль. С какой стати она должна утихнуть? Кость сломана и почти наверняка вонзилась в мышцу. Вдобавок у меня лихорадка. Одному Богу известно, сколько времени я провел под дождем без сознания. В порезы могли проникнуть самые невероятные микробы. Наверно, начинается гангрена. Этот гнилостный запах - возможно, он исходит от меня. Кажется, так быстро гангрена не начинается? Успокоить меня было некому. Я попытался левой рукой ухватиться за дерево, а правой принялся осторожно ощупывать бедро, но при первом же прикосновении громко застонал и чуть было не потерял сознание. Да, если я снова вырублюсь, то рискую свалиться вслед за лодкой. Я пошевелил левой ногой: та в нескольких местах онемела, но в остальном с ней вроде все было нормально. Ладно; подумаешь, какой-то перелом... Какой-то перелом, Рауль? На тропической планете, где гроза может продолжаться бесконечно? У тебя нет медпакета, костер ты развести не можешь, инструментов и оружия не осталось, зато появилась лихорадка... Замечательно, правда? А ты говоришь - какой-то перелом. Заткнись, ублюдок. Я принялся размышлять под аккомпанемент дождя. Можно провисеть на дереве остаток ночи - которая закончится то ли через десять минут, то ли через тридцать часов... Или попробовать спуститься. А если внизу меня поджидают хищники? Великолепная мысль. Заткнись, велел я себе. Зато внизу можно будет поискать укрытие от дождя, поудобнее расположить сломанную ногу, сделать шину... - Ладно, - сказал я вслух и принялся шарить вокруг, отыскивая лиану, по которой мог бы спуститься. По-моему, на спуск у меня ушло часа два-три. А может, вдвое больше или вдвое меньше. Молнии уже не вспыхивали, находить в непроглядной тьме, за что ухватиться, было чрезвычайно сложно, однако над джунглями появилась полоса призрачного красноватого света, которая слегка рассеяла мрак и позволила мне худо-бедно ориентироваться. Это что, рассвет? Вряд ли. Слишком тусклый. Скорее отблеск пожара... По моим прикидкам, я спускался с высоты метров в двадцать пять. Ветви оставались такими же толстыми до самой земли, а вот листья с острыми как лезвия кромками попадались реже. Правда, насчет земли я выразился неудачно. Передохнув в развилке двух ветвей, придя в себя от боли и прогнав головокружение, я продолжил спуск - и ощутил под собой воду. Нога отдернулась сама собой. В красноватом свете я разглядел, что вода повсюду, бурлит вокруг серо-зеленых стволов - черная, маслянистая, похожая на нефть. - Блин! - сказал я. Пожалуй, на сегодня с меня хватит. Видимо, придется строить плот. На этой планете, по идее, должно быть два портала, соответственно выше и ниже по течению. До второго мне просто необходимо добраться. Что ж, плот я уже строил... Да, когда был цел и невредим, сыт, когда у тебя были инструменты - топор и лазер. А теперь ты даже не можешь стоять на ногах... Пожалуйста, заткнись. Ну пожалуйста! Я закрыл глаза и попытался заснуть. От лихорадки меня то и дело бросало в дрожь. Стараясь отвлечься, я принялся прикидывать, что расскажу Энее, когда мы увидимся вновь. Ты же не веришь, что вы еще увидитесь? Разве не так? - Заткнись, поганец! - рявкнул я на себя. Мой голос затерялся в шуме дождя и плеске воды в полуметре подо мной. Пожалуй, надо взобраться повыше, если я не хочу утонуть. Ведь вода за ночь может подняться. Какая ирония! Затратить столько с ил на спуск для того, чтобы в итоге вновь подниматься. Лучше влезть на три-четыре метра. Кто ее знает, насколько она тут поднимается. Но сначала нужно перевести дыхание и подождать, пока утихнет боль. Пара минут, не больше... Я проснулся от дневного света и обнаружил, что лежу распростертый на провисающих ветвях в каких-то сантиметрах от поверхности бурлящего потока, который лавировал между стволами деревьев. Вокруг стоял полумрак, как в сумерках. Похоже, я проспал целый день и сейчас уже вечер. По-прежнему шел дождь, но не тропический ливень, а так, морось. Хотя с лихорадкой определить было трудно, мне казалось, что тут тепло, зато влажность явно на пределе. У меня болело все. Было крайне сложно разобрать, где заканчивается тупая боль в сломанной ноге и начинается боль в голове, в спине и в животе. Короче, ощущение такое, будто под черепом перекатывается сгусток ртути, реагируя на каждый поворот головы. Головокружение сопровождалось приступами тошноты. Крепче ухватившись за ветки, я задумался над прелестями дальних путешествий. В следующий раз, детка, пускай по твоим поручениям бегает А.Беттик. Свет, как ни странно, не угасал, но и ярче не становился. Я переменил позу и принялся изучать воду: она была серой, кое-где пенилась и несла обрывки пальмовых листьев и сухие ветви. Я поднял голову, но нигде не заметил ни каяка, ни паруса. Любой обломок фибропласта, свалившийся ночью с дерева, наверняка давным-давно унесло течением. Это походило на наводнение, на весенний паводок на пустошах над гиперионским заливом Тоскахай. Там паводки случались раз в году, весной, а здесь, в этом тропическом лесу, вода с тем же успехом могла стоять вечно. Где здесь? Да какая разница! Я вновь посмотрел на воду. Она напоминала цветом скисшее молоко, а глубина потока могла быть какой угодно - от нескольких сантиметров до многих метров. По стволам деревьев судить трудно. Течение быстрое, но не настолько, чтобы унести меня, если я ухвачусь как следует за нижние ветви. Если мне повезет, если в здешних лужах не водятся хищники вроде гиперионских водяных клещей и прочая гадость, я могу куда-нибудь добрести... Чтобы добрести, нужны две ноги, Рауль. А тебе придется прыгать на одной. Ладно, прыгать так прыгать. Я ухватился обеими руками за ветку над головой и осторожно спустил в воду левую ногу; правая лежала на другой ветке. Снова накатила боль, но я не отступал и опускал ногу все ниже - в сером потоке скрылась ступня, затем лодыжка, колено... Я чуть передвинулся... Сломанная нога соскользнула с ветки, и я не сдержал стона. Мышцы рук напряглись, удерживая тело. Глубина потока оказалась около полутора метров. Вода плескалась вокруг талии, брызгала мне в грудь. Она была теплой и как будто слегка утихомирила боль в правой ноге. А сколько в ней замечательных микробов, мой мальчик! Причем некоторые наверняка завезены еще первыми "ковчегами" и наверняка успели мутировать. Ты придешься им по вкусу, Рауль. - Заткнись, - тупо сказал я, обращаясь к своему внутреннему голосу, и огляделся. Голова болела, левый глаз заплыл, на веках запеклась корка, но все же кое-что я им видел. Со всех сторон торчали из воды серо-зеленые стволы, которым не было ни конца ни края, с темно-зеленых, почти черных ветвей свешивались широкие листья. Слева, впрочем, виднелось нечто вроде просвета. И почва под ногами, когда я направился туда, показалась мне чуть более твердой. Я шел, подтягиваясь на руках, затем переставляя левую ногу и волоча правую, порой пригибался, чтобы пройти под низко нависающими листьями, порой огибал препятствие - как тореадор в замедленной съемке, пропуская мимо себя плывущие по воде обломки. Чтобы добраться до просвета, ушло несколько часов. Но все равно иного занятия у меня не было. Затопленные джунгли вывели к реке. Я ухватился за последнюю ветку, чувствуя, как течение пытается подхватить меня и унести, и уставился на бесконечное пространство серой воды. Противоположного берега видно не было - но не потому, что вода простиралась настолько далеко. Просто над поверхностью реки - а что это река, а не озеро и не море, можно было догадаться по водоворотам, двигавшимся справа налево, - клубился то ли туман, то ли завеса облаков, видимость составляла около сотни метров; не больше. Серая вода, серо-зеленые влажные стволы, темно-серые облака... Свет как будто стал тусклее. Приближалась ночь. Я совершенно выбился из сил. Лихорадка нарастала. Несмотря на тропическую жару, мои зубы противно стучали, а руки дрожали, и я ничего не мог с этим поделать. Где-то по дороге я нечаянно наступил на правую ногу, и боль была такой, что захотелось завопить во все горло. Признаюсь честно, я и завопил. А потом, сперва тихо, затем все громче, принялся распевать боевые марши гиперионских сил самообороны, после которых перешел к скабрезным лимерикам, коих наслушался в бытность матросом на Кэнсе; закончилось же все обыкновенными нечленораздельными воплями, ибо нога болела просто зверски. Как там насчет того, чтобы построить плот? Я уже привык к этому назойливому внутреннему голосу. Мы с ним заключили перемирие, когда я понял, что он вовсе не подбивает меня лечь и умереть, а всего лишь критикует мои старания остаться в живых. Смотри, Рауль, чем тебе не плот? Река влекла поваленное дерево, огромный ствол, то почти целиком уходивший под воду, то выныривавший вновь. Вода доходила мне до плеч, хотя я стоял метрах в десяти от центрального течения. - Ну да, - согласился я вслух. Мои пальцы скользнули по гладкой ветке, за которую я держался. Я подтянулся поближе к ней.. В ноге что-то хрустнуло, перед глазами замелькали черные точки. - Ну да, - повторил Я. Интересно, какова вероятность того, что я не грохнусь в обморок, что просто выживу и что ночь не наступит до того, как я смогу поймать один из стволов? О том, чтобы плыть, не могло быть и речи. От правой ноги - никакого толку, а остальные конечности мелко дрожали. Сил во мне осталось ровно столько, чтобы худо-бедно держаться за ветку. - Ну да, - сказал я в третий раз. - Вот дерьмо! - Прошу прощения, месье Эндимион. Вы обращаетесь ко мне? От неожиданности я чуть было не выпустил ветку. Потом, продолжая держаться правой рукой, поднес левую к глазам и уставился на комлог. Металлический браслет на моем запястье тускло светился. - Разрази меня гром! Я думал, ты сломался. - Инструмент поврежден, сэр. Его память стерлась. Нейронные цепи мертвы. Вокальный аппарат функционирует в аварийном режиме. Я нахмурился: - Погоди, что-то я не понимаю. Если твоя память уничтожена, а нейронные цепи... Река плеснула на меня, как бы побуждая отпустить ветку. На мгновение я замолчал. - Корабль? - позвал я наконец. - Да, месье Эндимион. - Так ты здесь? - Разумеется, месье Эндимион. Ведь вы с мадемуазель Энеей приказали мне оставаться тут. С радостью сообщаю, что ремонт завершен и... - Покажись, - распорядился я. Уже почти стемнело. Со стороны реки ко мне тянулись языки тумана. Из воды, метрах в двадцати от меня, показался корпус звездолета. Он перегородил течение точно запруда, этакий черный левиафан, неизвестно как очутившийся в реке. С корпуса капало, на носу и на стабилизаторе мерцали ходовые огни, едва различимые в тумане. Я засмеялся. Или заплакал. Или просто застонал. - Вы подплывете ко мне, сэр? Или мне подойти к вам? Мои пальцы соскальзывали. - Двигай сюда, - проговорил я и ухватился за ветку обеими руками. В крохотной каюте, где обычно спала Энея, стоял автохирург. Это был древний прибор - не менее древний, чем сам звездолет, - но он работал, у него имелся запас медикаментов; вдобавок, если верить Кораблю, с ним когда-то повозились Бродяги. В общем, он действовал. Я лежал под ультрафиолетовыми лучами, пока хирург ощупывал мое тело, смазывал синяки, зашивал глубокие порезы, вводил болеутоляющее и ставил диагноз. - У вас сложный перелом, месье Эндимион, - сообщил Корабль. - Хотите взглянуть на рентгеновские снимки и данные ультразвукового анализа? - Нет, спасибо, - отказался я. - Что будем делать? - Лечение уже началось, - отозвался Корабль. - Сломанная кость зафиксирована. Пока вы будете спать, начнутся ультразвуковые процедуры. Автохирург рекомендует по меньшей мере десять часов сна. У вас повреждена мышечная ткань и нервные клетки. - Спать так спать, - пробормотал я. - Наибольшее беспокойство у хирурга вызывает ваша лихорадка, месье Эндимион. - Она связана с переломом, так? - Нет, - возразил Корабль. - Судя по всему, вы где-то подцепили почечную инфекцию. Если ее не излечить, она убьет вас раньше, чем начнут проявляться побочные эффекты перелома. - Весело, - буркнул я. - Не понял, сэр. - Не обращай внимания. Говоришь, ремонт завершен? - Целиком и полностью, месье Эндимион. Могу даже сказать, что функционирую лучше, чем до аварии. Понимаете, из-за нехватки некоторых материалов я опасался, что мне придется синтезировать необходимое из речных отложений, но вскоре выяснил, что могу просто рециркулировать системы, ставшие ненужными вследствие модификации, и таким образом повысить вероятность успешного ремонта на тридцать два процента... - Ладно, ладно, - перебил я. Отсутствие боли было настолько непривычным, что у меня даже слегка закружилась голова. - И сколько времени у тебя ушло на починку? - Пять стандартных месяцев, сэр, - ответил Корабль. - Восемь с половиной местных. У этой планеты странный лунный цикл, поскольку здесь две луны, представляющие собой, по моему мнению, захваченные планетой астероиды, так что... - Пять месяцев, - повторил я. - А остальные три с половиной года ты просто ждал? - Да, сэр. Именно такие инструкции мне были оставлены. Надеюсь, с А.Беттиком и мадемуазель Энеей все в порядке? - Я тоже на это надеюсь. Но мы скоро узнаем. Ты готов к старту? - Все системы исправны, месье Эндимион. Ожидаю ваших распоряжений. - Считай, что ты их получил. Поехали. Корабль включил голографический экран, на котором было видно, как он поднимается из воды. Снаружи было темно, но на экране просматривались бурлящая река и арка портала в нескольких сотнях метров выше по течению. Я и не разглядел ее в тумане. Мы поднялись над рекой, взмыли над облаками... - Воды в реке с прошлого раза прибавилось, - сказал я. - Да, - ответил Корабль. На экране появилась кромка планеты, из-за которой вставало солнце. - Каждый орбитальный цикл, который равняется приблизительно одиннадцати стандартным месяцам, здесь начинается паводок, длящийся около трех стандартных месяцев. - Теперь ты знаешь, что это за планета? - спросил я. - Когда мы расстались, ты сомневался. - Я уверен, что эта планета не относится к числу тех двух тысяч восьмисот шестидесяти семи, которые упомянуты в Общем Каталоге, сэр, - отозвался Корабль. - Астрономические наблюдения показывают, что она находится вне пределов Священной Империи, равно как и вне территорий бывшей Великой Сети и Окраины. - Вне Великой Сети и вне Окраины, - повторил я. - Где же тогда? - Приблизительно в двухстах восьмидесяти световых годах от системы на Окраине, известной как NNОС-4645 Дельта, - ответил Корабль. Болеутоляющее навевало дремоту. Отгоняя сон, я спросил: - Значит, новый мир? За Окраиной? Откуда же на нем взялись порталы? Здешняя река является частью Тетиса? - Этого я не знаю, месье Эндимион. Но чувствую своим долгом упомянуть, что, покоясь на речном дне, я наблюдал посредством дистанционных зондов множество интересных биологических видов. Помимо мантообразных существ, встреченных ниже по течению вами с мадемуазель Энеей и А.Беттиком, тут наблюдается свыше трехсот видов летающих существ и не менее двух видов гуманоидов. - Два вида гуманоидов? А, ты имеешь в виду людей. - Никак нет. Гуманоидов, - повторил Корабль. - Это определенно не выходцы со Старой Земли. Представители одной разновидности весьма миниатюрны - чуть более метра ростом, - с двусторонне симметричным скелетом, с ярко выраженной красноватой окраской кожи. Мне тут же припомнился монолит из красного камня, к которому мы с Энеей летали на утраченном ныне ковре-самолете во время краткого пребывания здесь. И крохотные ступени, вырубленные в гладком камне. - Весьма любопытно, Корабль. - Я тряхнул головой, чтобы прояснить сознание. - Однако давай наметим пункт назначения. - Кривизна горизонта уже бросалась в глаза, а мерцание звезд сменилось ровным, немигающим светом. Корабль поднимался все выше. Мы миновали луну, смахивавшую на картофелину, и вышли за пределы ее орбиты. Безымянная, планета обратилась в озаренный солнцем, ослепительный облачный шар. - Тебе известна планета, называемая Тянь-Шань, или Небесные горы? - Тянь-Шань? Да. Если память меня не подводит, я не бывал там ни разу, однако располагаю ее координатами. Небольшая планета на Окраине, заселенная беженцами Третьей Китайской гражданской войны под конец Хиджры. - Ты сможешь туда попасть? - Не предвижу никаких трудностей. Для двигателя Хоукинга это простой прыжок. Хотя я рекомендовал бы вам во время прыжка воспользоваться криогенной фугой. - Предпочитаю бодрствовать. Корабль. - Я снова тряхнул головой. - По крайней мере после того, как автохирург подлечит мою ногу. - Я бы не рекомендовал, месье Эндимион. - Почему это? - нахмурился я. - До сих пор мы с Энеей бодрствовали во время прыжков. - Да, но тогда речь шла об относительно коротких перелетах в пределах Великой Сети, - возразил Корабль, - ныне называемой вами пространством Ордена. Это путешествие будет несколько более продолжительным. - Насколько? - По моей обнаженной коже вдруг побежали мурашки. Наш самый длинный прыжок, к Возрождению-Вектор, занял десять дней корабельного времени и пять месяцев объективного для поджидавшего нас Имперского Флота. - Насколько более продолжительным? - Три стандартных месяца, восемнадцать дней и шесть часов с минутами. - Не так уж и скверно, - заметил я. В последний раз я виделся с Энеей вскоре после ее шестнадцатого дня рождения. Теперь наша разница в возрасте сократится месяца на три. Быть может, она уже успеет отрастить волосы. - Прыжок к Возрождению-Вектор занял куда больше объективного времени. - Речь идет не об объективном времени, а о бортовом. На этот раз меня охватил настоящий озноб, язык словно сделался толстым и неповоротливым. - Три месяца корабельного... а сколько объективного? - Для того, кто ждет на Тянь-Шане? - уточнил Корабль, начавший разгон для перехода. Планета джунглей уже превратилась в сверкающую за кормой искорку. - Пять лет, два месяца и один день. Как вам известно, реальное время является нелинейной функцией продолжительности состояния С-плюс, включая в себя такие факторы, как... - О Господи! - промычал я в гробнице автохирурга, прижав запястье к взмокшему лбу. - Проклятие! - Вам больно, месье Эндимион? Согласно долорометру, вы не испытываете боли, однако ваш пульс стал нерегулярным. Мы могли бы увеличить дозу обезболивающего... - Нет! - огрызнулся я. - Нет, все в порядке. Просто я... пять лет... Проклятие! Знала ли об этом Энея? Знала ли она, что наша разлука растянется на годы? Может, мне следовало провести корабль через портал, находившийся ниже по течению? Нет, Энея велела отыскать корабль и лететь на Тянь-Шань. В прошлый раз портал перебросил нас на Безбрежное Море. Кто знает, куда бы он зашвырнул меня на сей раз. - Пять лет, - пробормотал я. - Проклятие! Ей будет... проклятие, Корабль... ей будет двадцать один год. Взрослая женщина. Я пропускаю... я не увижу... она не вспомнит... - Вы уверены, что не испытываете боли, месье Эндимион? Ваши жизненные показатели утратили стабильность. - Не обращай внимания, Корабль. - Следует ли мне заняться подготовкой автохирурга для криогенной фуги? - Слишком рано, Корабль. Пусть он погрузит меня в сон на ночь, пока будет лечить ногу и лихорадку. Я хочу поспать хотя бы часов десять. Сколько у нас времени до точки перехода? - Всего семнадцать часов. Она находится в пределах этой планетной системы. - Хорошо. Разбуди меня через десять часов. Приготовь плотный завтрак. Такой же, как я заказывал, когда мы в тот раз справляли воскресенья. - Очень хорошо. Что-нибудь еще? - Да... У тебя есть какие-нибудь записи... Энеи... во время прошлого путешествия? - У меня скопилось несколько часов подобных записей, месье Эндимион. Как вы плавали в невесомой водяной сфере на балконе. Дискуссия о религии и рассудке. Уроки аэробатики в центральном колодце, когда... - Добро, - перебил я, - заряжай их. Просмотрю за завтраком. - Я настрою автохирурга на трехмесячный криогенный сон после вашего завтрашнего семичасового антракта. - Валяй, - вздохнул я. - Месье Эндимион, хирург желает сейчас же приступить к регенерации поврежденных нервов и впрыскиванию антибиотиков. Хотите ли вы уснуть? - Да. - Со снами или без? Медикаменты позволяют оба варианта. - Никаких снов, - ответил я. - По крайней мере пока. Сны будем смотреть потом. - Хорошо, месье Эндимион. Спокойной ночи.

* ЧАСТЬ ВТОРАЯ *

15

Я услышал о прибытии имперских кораблей, когда мы с А.Беттиком стояли на широком карнизе Пхари-Базара. - Надо сообщить Энее, - сказал я. Массивные многоярусные помосты раскачивались и скрипели под тяжестью бесчисленных толп. Здесь выбирали товар, торговались, спорили, сплетничали, смеялись и о прибытии Ордена слышали очень немногие. А когда услышат - поймут считанные единицы. Сам я узнал об этом от буддийского монаха Чим Дина, он только что вернулся из Поталы. - Пять кораблей, несколько десятков христиан, - сообщил монах. - Примерно половина - воины в красном и черном. Остальные - миссионеры, все в черном. Они сняли старый дацан секты красношапочников у Ран-Цзо, Выдрового озера, рядом с Фаллосом Шивы, и освятили его под часовню своего Бога. Далай-лама воспретил им пользоваться летающими машинами и покидать пределы Срединного Царства, но в самом Срединном Царстве они могут перемещаться свободно. - Надо сообщить Энее, - повторил я и склонился к А.Беттику, чтобы расслышать ответ среди гомона толпы. - Надо сообщить всем, кто есть в Йо-куне. - Андроид повернулся к Джорджу и Джигме, попросил их без нас завершить закупки, взвалил на спину тяжеленный рюкзак, подтянул альпинистское снаряжение и кивнул. Подхватив свой рюкзак, я первым пошел к лестницам - с этажа на этаж, вниз, к канатке. - Вышний Путь быстрее Пешего, а? Синекожий человек молча кивнул. Признаться, я предложил Вышний Путь не без колебаний: не так-то просто придется А.Беттику с одной рукой на канатках и ледовых трассах. Вернувшись к друзьям, я с удивлением обнаружил, что андроид не обзавелся железным крюком - его левая рука чуть выше запястья оканчивалась культей, но вскоре я сам смог убедиться, как ловко андроид пользуется кожаной петлей и разнообразными ремешками. - Да, месье Эндимион, - снова кивнул он, - Вышний Путь несравненно быстрее. Согласен. Если только вы не желаете отправить с сообщением летуна. Я недоуменно оглянулся. Он что, шутит? Летуны - племя безумных отшельников, они бросаются на дельтапланах с вершин, подлавливают вздымающиеся от склонов гор потоки, пересекают пропасти, где нет ни канатов, ни мостов, наблюдают за птицами и ищут теплые потоки, как спасение. А спасение и вправду зависит от восходящих потоков. Переменится внезапно предательский ветер, потеряется высота, случится что-нибудь с дельтапланом - и все, посадочную площадку тут не найти, и любая ошибка - смерть. Вот почему летуны живут особняком, исповедуя некий тайный культ, и запрашивают целое состояние за доставку посланий далай-ламы, за полеты с молитвенными флагами во время буддийских празднеств, за передачу депеши какого-нибудь купца, стремящегося побить конкурентов... Я покачал головой: - Вряд ли разумно доверять такие новости летуну. - Да, месье Эндимион, - согласился А.Беттик, - но дельтаплан можно купить у гильдии летунов на базаре. Можно купить два и вернуться кратчайшим путем. Они чрезвычайно недешевы, но мы можем продать нескольких овцекоз. До сих пор не могу понять, когда он шутит, а когда говорит всерьез. При воспоминании о недавнем полете на подобии дельтаплана меня передернуло. - А ты здесь когда-нибудь на дельтаплане летал? - Нет, месье Эндимион. - А на других планетах летал? - Нет, месье Эндимион. - И какие у нас шансы? - Один к десяти. - А на канатке и трассе под вечер? - Примерно девять к десяти, если до темноты выйдем на трассу. - Значит, канатка и трасса, - решил я. Выстояв небольшую очередь, мы выходим на стартовую площадку - нависшую над пропастью бамбуковую террасу метрах в двадцати под нижним ярусом базара. Под нами на многие тысячи метров пустота, бескрайнее море облаков, накатывающее белопенным прибоем на отвесные шпили гор. А под облаками - ядовитые газы и бурные кислотные моря. Канатчик приглашает нас вперед, и мы с А.Беттиком ступаем на террасу. Через пропасть тянутся тросы, десятка два, не меньше, - черная паутина, теряющаяся в туманной дали. Ближайший перевалочный пункт - в полутора километрах к северу, на крохотном скальном клыке, сейчас он отчетливо прорисовывается на фоне белого великолепия Чомо-Лори, снежной королевы. Но нам надо на восток, через зияющую между хребтами широченную брешь, и до нашего перевалочного пункта более двадцати километров; трос, уходящий в том направлении, словно растворяется в воздухе, сливаясь с дальним хребтом, озаренным сиянием вечерней зари. А конечный пункт нашего путешествия - еще в тридцати пяти километрах к северо-востоку. Пешком, вдоль гребня Пхари, по бесчисленным мостикам и карнизам, идти часов шесть. По канатке и по трассе - вдвое быстрее, но до вечера всего ничего, а в сумерки трасса особенно опасна. Я смотрю на заходящее солнце, и меня охватывает сомнение. - Готовы? - спрашивает канатчик, смуглый коротышка в засаленном лоскутном халате, жующий корень базилика. - Готовы, - отвечаем мы с А.Беттиком. - Держите дистанцию! - И канатчик пропускает меня вперед. Я выпутываю лямки полной обвязки, не глядя протягиваю руки к "кладовке" - навеске всякого снаряжения, нащупываю роликовые салазки, пристегиваюсь карабином к кольцу лямок, пропускаю узел через другой карабин, нахожу свой лучший карабин-стремя, смыкаю боковины салазок вокруг троса, пропускаю страховку через первые два карабина, привязав ее к поводку, и наконец пристегиваю его к кольцу на груди, пониже лямок, - я управился меньше чем за минуту и повис на стременах салазок, раскачиваясь вверх-вниз, проверяя надежность конструкции. Вроде пока держится. Канатчик придирчиво осматривает карабины и узлы. Он прогоняет салазки по тросу на метр вперед-назад, проверяя, не износились ли миниатюрные подшипники, потом всей тяжестью виснет на мне и резко отпускает, чтобы убедиться, что кольца и лямки не подведут. Ему нет дела до моей жизни, но, если салазки застрянут на двадцатикилометровом мономолекулярном тросе, расхлебывать это придется именно канатчику, болтаясь на лямках над бездной. - Вперед, - говорит он, хлопая меня по плечу. Я прыгаю в пустоту. Стропы натягиваются, трос провисает, салазки тихонько гудят - я скольжу все быстрее и быстрее, потихоньку отпуская тормоза. Не проходит и десяти секунд, как я мчусь по тросу с головокружительной быстротой. Подняв ноги, я усаживаюсь в обвязке: за последние три месяца эта поза стала для меня совершенно естественной. Хребет Куньлунь - цель нашего путешествия - ослепительно сверкает на фоне закатной тени, которая неумолимо надвигается на разверзшуюся подо мной пропасть и наползает на хребет Пхари. Зазвенел трос, едва заметно изменилось натяжение - следом за мной пустился в путь А.Беттик. Оглянувшись, я вижу, как он удаляется от стартовой площадки, образцово-показательно вытянув ноги и покачиваясь вверх-вниз на эластичных лямках. Андроид машет мне рукой, и я машу в ответ, поворачиваясь на своей подвеске, чтобы осмотреть трос, с тонким пением проносящийся мимо меня. Порой на трос опускаются птицы, порой на нем вдруг вырастает сосулька или выбивается волокно. Редко - очень редко - можно напороться на пустые салазки. Что здесь произошло: несчастный случай? Или пассажир по одному ему известным причинам сам перерезал подвеску? Кто знает? И совсем уж редко бывает, что какой-нибудь психопат прилаживает на тросе удавку или пружинный самострел. За такие дела, конечно, казнят, бросая в пропасть с самой высокой террасы, но это слабое утешение. Впрочем, сейчас все спокойно, и я скольжу над бездной по сверхлегкому тросу. Лишь негромкий гул салазок да посвист ветра нарушают безмолвие. Солнце еще не село, но на высоте восьми километров царит холод. Дышать здесь нетрудно. С первого же дня на Тянь-Шане я неустанно благодарю богов, сотворивших эту планету, за то, что даже при гравитации 0,954 g кислорода здесь более чем достаточно. Я смотрю на облака, проплывающие в нескольких километрах подо мной, и невольно вздрагиваю при мысли о том, какое чудовищное давление там, внизу, представляю себе бурлящий океан, терзаемый неистовыми фосгеновыми и углекислыми бурями. Суши на Тянь-Шане нет - лишь бесчисленные горные хребты, на тысячи метров возносящиеся над густым месивом океана навстречу кислороду и по-гиперионски яркому солнечному свету. Я вспоминаю другую планету: я был там всего несколько месяцев назад. Вспоминаю свой первый день в корабле Консула. Мы разгонялись для перехода в С-плюс. Автохирург лечил мою сломанную ногу, а я между делом спросил: - Любопытно, как я прошел через портал? Последнее, что я помню, это громадный... В ответ Корабль прокрутил голограмму, снятую плавучей камерой. В тот день шел дождь, и все казалось расплывчатым. Мерцала зеленоватым сиянием арка портала, раскачивались макушки деревьев. И вдруг сквозь арку просунулось щупальце - длинное, длиннее самого Корабля. Оно сжимало что-то наподобие игрушечного каяка, завернутого в лохмотья параплана. Щупальце сделало единственный взмах - замедленный и грациозный; каяк, несущий распростертого в кокпите человечка, спланировал (а вернее - спорхнул) метров на сто и исчез за раскачивающимися верхушками деревьев. - Почему ты не подобрал меня сразу? - спросил я, не скрывая раздражения. - Зачем было ждать всю ночь, оставив меня болтаться под дождем? Я ведь запросто мог сдохнуть! - Я не располагал инструкциями на предмет того, чтобы забрать вас сразу по возвращении, - надменно ответствовал Корабль с интонациями полоумного ученого. - Возможно, вы занимались каким-либо важным делом, не терпящим вмешательства. Если бы вы не дали о себе знать в ближайшие двое суток, я бы отправил зонд для выяснения, все ли с вами благополучно. На что я весьма откровенно высказал все, что думаю о подобной логике. - Странное определение, - заметил Корабль. - Хотя в мою субструктуру действительно встроены некоторые органические элементы и децентрализованные вычислительные ДНК-компоненты, биологическим организмом в строгом смысле слова я не являюсь. У меня отсутствует пищеварительный тракт и нет никакой нужды в испражнении, не считая отвода отработанных газов. Следовательно, задний проход у меня тоже отсутствует как в прямом, так и в переносном смысле. Следовательно, вряд ли меня можно квалифицировать как... - Заткнись! - не выдержал я. Через четверть часа, на подступах к циклопической стене хребта Куньлунь, я начинаю осторожно тормозить. Последние сотни метров наши тени несутся снизу вверх по отвесной оранжевой скале, словно в китайском театре - две схематичные фигурки, размахивающие конечностями: это мы манипулируем тормозами и разворачиваемся, чтобы приземлиться на ноги. И вот уже передо мной приемная терраса - шестиметровый каменный блок, за ним - стена, обитая побуревшим от непогоды войлоком из овцекозьей шерсти. Гудение тормозов нарастает до громкого воя. Плавно погасив скорость, я почти без рывка останавливаюсь в трех метрах от стены, встаю на ноги и отстегиваю салазки и страховку с проворством, достигаемым упражнениями. Мгновение - и позади меня приземляется А.Беттик. Даже с одной рукой тормозит он куда грациознее. С минуту мы просто стоим, глядя, как балансирует на кромке хребта Пхари оранжевый шар солнца. Косые лучи озаряют возносящийся из угольной тьмы ледяной пик. Покончив с подгонкой снаряжения, я говорю: - Когда доберемся до Срединного Царства, будет уже ночь. А.Беттик кивает: - Я предпочел бы пройти трассу до темноты, месье Эндимион, но, по-моему, подобная перспектива нам вряд ли светит. При одной только мысли о спуске по трассе в темноте в паху у меня все сжимается. Любопытно, имеется ли аналогичная физиологическая реакция у андроидов мужеского пола? - Пора! - И я рысцой припускаю вдоль карниза. На канатке мы потеряли несколько сотен метров высоты, теперь их надо отыгрывать. Довольно скоро карниз сходит на нет - в Небесных горах пологих поверхностей мало, - и под нашими подошвами дробным перестуком отзывается нависший над пропастью бонса и бамбуковый настил. Перил тут нет. Ветер крепчает, и я, не останавливаясь, застегиваю термокуртку и войлочный халат. Тяжелый рюкзак подскакивает в такт бегу. От приемной террасы до линии жумара чуть меньше километра на север. Дорога пуста. По ту сторону подернутого тучами ущелья мерцают вдоль Пешего Пути огоньки факелов. В это время суток по ту сторону Великой Бездны яблоку упасть негде - столько людей идут на север. Иные наверняка направляются к Храму-Паряшему-в-Воздухе послушать Энею. Я должен успеть раньше их. Линия жумара - четыре веревки, закрепленные на семисотметровой отвесной скале; красные - для восхождения, синие - для спуска. Опускается закатный сумрак, окрепший ветер дышит морозом. - Бок о бок? - спрашиваю я, указывая на среднюю пару веревок. А.Беттик молча кивает. С тех пор, как я впервые увидел его почти десять лет назад на Гиперионе, голубое лицо нисколько не изменилось. Впрочем, чего ж я еще ждал, чтобы андроид старел, что ли? Сняв со своих "кладовок" силовые жумары, мы навешиваем их на соседние микроволоконные веревки. Интересно, насколько надежно они закреплены? Канатчики проверяют их лишь от случая к случаю, веревки могли истрепаться от неисправного жумара, перетереться о скальный выступ, могли обледенеть Скоро мы это проверим. Мы пристегиваем к силовым жумарам цепные передачи и поводки. А.Беттик отматывает восемь метров страховочного троса, и мы крепим его к обвязке карабинами. Теперь, если одна из веревок сорвется, второй скалолаз сможет удержать первого - во всяком случае, теоретически. Для подавляющего большинства населения Тянь-Шаня силовой жумар - чудо техники. Приводимые в действие солнечными батареями размером с ладонь, жумары и впрямь являют собой недурной образчик достижений конструкторской мысли. Проверив свое снаряжение, А.Беттик кивает. Индикаторы загораются зеленым. Я провожу правый жумар вверх на метр, фиксирую его, ставлю ногу в петлю, проверяю, не зацепился ли где-нибудь, продвигаю левый жумар чуть выше правого, фиксирую, переставляю левую ногу, и так - все семьсот метров. Солнце уже село, и все вокруг окрасилось в пурпурно-лиловые тона; на небосклоне загораются первые звезды. Минут через двадцать стемнеет совсем. От воя ветра меня пробирает дрожь. Последние двести метров веревки тянутся вдоль отвесных ледниковых стен. У нас в рюкзаках припасены ледовые крючья, но мы недостаем их, продолжая исполнять утомительный ритуал: поднять жумар - зафиксировать - шагнуть - освободить жумар - секунду передохнуть - поднять - зафиксировать - освободить - отдохнуть - поднять. На преодоление семисот метров у нас уходит почти сорок минут. На гребень ледника мы выбираемся почти в полной темноте. У Тянь-Шаня пять лун: четыре - захваченные тяготением планеты астероиды, находящиеся на достаточно низких орбитах, чтобы отражать хоть чуточку света, пятая почти не уступает размерами старой Луне, но изувечена в верхней правой четверти единственным исполинским кратером, лучи которого разбегаются по всей видимой поверхности, будто светящаяся паутина. Эта большая луна - Оракул - как раз восходит на северо-востоке, когда мы с А.Беттиком, пристегнувшись к закрепленным веревкам, медленно идем к северу вдоль узкого ледяного гребня. Я натянул термокапюшон и надел защитную маску, но ледяной ветер по-прежнему жалит глаза и впивается в открытые участки кожи. Мешкать нельзя, и все-таки мне хочется немного постоять: полюбоваться на Срединное Царство и планету Небесных гор. Задержавшись у начала ледовой трассы, я медленно оглядываюсь, стараясь навсегда запомнить увиденное. На юге и на западе, по ту сторону бурлящего потока облаков, сверкает в свете Оракула хребет Пхари. На севере, вдоль гребня, четко обозначила Пеший Путь цепочка факелов, еще дальше видны освещенные подвесные мостики. За Пхари-Базаром в небесах сияет зарево, и я представляю сверкающее великолепие Поталы, Зимнего дворца Его Святейшества далай-ламы. Всего в нескольких километрах к северу оттуда Империя только что получила анклав в Ран-Цзо, под сенью вечерней тени Шивлиня - Фаллоса Шивы. Да, неплохо посмеялись язычники над христианскими миссионерами. И я невольно улыбаюсь под маской. За Поталой, в сотнях километров к западу, лежит царство гребней Кукунор - несметное множество висячих деревень и опасных мостиков. Далеко на юг вдоль исполинского хребта Лоб-санг-Гяцзо протянулась страна желтошапочников, кончающаяся пиком Нанда-Деви, где, согласно преданиям, обитает индуистская богиня блаженства. На юго-западе, там, где еще не отгорел закат - в Музтаг-Ате, десятки тысяч приверженцев ислама стерегут могилы Али и многих исламских святых. К северу от Музтаг-Аты горные цепи уходят на территории, которых я не видел даже с орбиты. В тех краях, на подступах к горе Сион и горе Мориа, нашли приют странствующие иудеи, чьи города Авраам и Исаак славятся на Тянь-Шане лучшими библиотеками. К северу и к западу от них вознеслись гора Шумер - центр мироздания - и пик Харни (как ни странно, тоже центр мироздания), оба километров на шестьсот юго-восточнее четырех пиков Сан-Франциско, где хопи-эскимосская культура цепляется за холодные гребни и папоротниковые расселины, в свою очередь пребывая в уверенности, что центр мироздания - как раз эти пики. Повернувшись на север, я смотрю на величайшую гору нашего полушария Чомо-Лори, снежную королеву, и северную границу обитаемого мира. Дальше горная гряда исчезает под фосгеновыми облаками. Невероятно, но закат по-прежнему озаряет вечные снега вершины Чомо-Лори, а по ее восточному склону уже разлил свой нежный свет Оракул. От Чомо-Лори хребты Куньлунь и Пхари идут на юг, мало-помалу расходясь на непреодолимое расстояние. Повернувшись спиной к северному ветру, я озираю юг и восток, прослеживаю взглядом петляющий хребет Куньлунь, мысленно представляю себе цепочки факелов в двухстах километрах к югу, где город Сиванму - "Мать-государыня Запада" (в качестве запада тут выступает юго-запад Срединного Царства) - приютил в уютных ущельях и расселинах тридцать пять тысяч человек. К югу от Сиванму торчит из кипени облаков вершина горы Кайя, где (как верят те, что живут в ледяных городах-пещерах) покоится в безвоздушной ледяной гробнице основатель новой ветви дзэн Кобб Дайши, дожидаясь своего часа, чтобы выйти из глубокой медитации. Восточнее Кайи, за горизонтом, находится гора Кайлас - обиталище Кубера, индуистского бога богатства, а заодно и Шивы, которого, очевидно, нисколько не смущает, что фаллос отделен от него тысячей километров. Парвати, жена Шивы, вроде бы тоже обретается на горе Кайлас, но никто не знает, что она думает по поводу этого разделения. А.Беттик совершил путешествие на Кайлас в первый год пребывания на Тянь-Шане. Он рассказывал, что пик очень красив (это одна из высочайших вершин на планете - свыше девятнадцати тысяч метров над уровнем моря) и напоминает мраморную статую, возведенную на рубчатом каменном пьедестале. Еще он рассказывал, что у самого пика, высоко на леднике, где воздух разрежен настолько, что там никогда не бывает ветра, стоит часовня из углеродистой стали. Она посвящена богу горы Демчогу, "обладателю высшего блаженства", - десяти метровому гиганту, синему, как небеса, увешанному ожерельями из черепов и радостно обнимающему в танце свою супругу. Андроид сказал, что синекожее божество чем-то похоже на него. Сам чертог стоит посреди круглой вершины, которая находится в центре мандалы, образуемой более низкими вершинами, и обведена священным кругом Демчога. Там созерцающий обретет мудрость и освободится от страданий сансары. А еще дальше к югу, укрытый сверкающим слоем льда, стоит Хельгафелль - "чертог мертвых". Там живут несколько сотен исландцев, вернувшихся к вере викингов. Я смотрю на юго-запад. Если когда-нибудь я смогу отправиться в путь по дуге Антарктического Кольца, то приду на вершину Гунунг Агунг (очередной пуп вселенной), где, по слухам, балийские женщины танцуют с непревзойденной красотой и грациозностью. Более чем в тысяче километров к северо-западу от Гунунг Агунга высится Килиманджаро. Там обитатели нижних террас после приличной выдержки выкапывают своих мертвецов из суглинистых расселин, уносят их высоко за пределы пригодной для дыхания атмосферы и хоронят во льду, твердом, как гранит, дабы черепа в вечной надежде взирали на вершину пустыми глазницами. Из гор, расположенных за Килиманджаро, я знаю по названию лишь одну - Крог-Патрик, славящуюся тем, что там нет ни одной змеи. Впрочем, насколько мне известно, в Небесных горах вообще нет змей. Я снова поворачиваюсь на северо-восток. Морозный ветер понукает меня, подталкивает в спину, но я все-таки задерживаюсь еще на пару секунд. Впереди, по ту сторону отвесных стен Куньлуня, лежит Срединное Царство, и пять его пиков сияют в свете Оракула. К северу от нас Пеший Путь и дюжина подвесных мостов ведут к Йо-куню и центральному пику, нареченному Сянь-Шанем - "возвышенным" (несмотря на то что он куда ниже остальных четырех пиков Срединного Царства). Впереди нас ждет Хуа-Шан