Idx.       

Льюис Кэрролл. Охота на Снарка

Lewis Carroll. The hunting of the snark London, 1876 Перевод с английского Григория Кружкова ТАК ЧТО НЕ СПРАШИВАЙ, ЛЮБЕЗНЫЙ ЧИТАТЕЛЬ, ПО КОМ ЗВОНИТ КОЛОКОЛЬЧИК БАЛАБОНА. Мартин Гарднер ОХОТА ПУЩЕ НЕВОЛИ Русская поговорка

ПРОЛОГ ПЕРЕВОДЧИКА

Сперва -- два слова о том, что такое Снарк и с чем его едят. (Разумеется, испросив прощения у тех читателей, которые отлично знают, что такое Снарк (хотя, по правде сказать, знать этого не может никто (даже автор этого не знал)).) Итак,

ВО-ПЕРВЫХ, ВО-ВТОРЫХ И В-ТРЕТЬИХ

Во-первых, было два основоположника литературы абсурда -- Эдвард Лир, издавший несколько "Книг нонсенса", и Льюис Кэрролл, издавший сперва "Алису в стране чудес", потом "Алису в Зазеркалье", а потом (в марте 1876 года) "Охоту на Снарка". Во-вторых, Льюис Кэрролл тридцать лет преподавал математику в Колледже Церкви Христа, что в городе Оксфорде, написал за свою жизнь много ученых книг и чуть ли не сто тысяч писем разным людям -- взрослым и детям, немножко заикался и замечательно фотографировал. В-третьих, написал он свою поэму для детей и посвятил маленькой девочке (но не Алисе Лиддел, дочери декана Колледжа, которой он посвятил "Страну Чудес", а другой -- Гертруде Чатауэй, с которой он познакомился на каникулах. Вообще, Кэрролл дружил и переписывался со многими девочками. И правильно делал, потому что разговаривать с ними намного интереснее, чем с профессорами.) Написал-то он для детей, да взрослые оттягали поэму себе: дескать, глубина в ней необыкновенная, не дай Бог ребеночек провалится. Только, мол, sages and grey - haired philosophers (то есть, мудрецы и поседелые философы) способны понять, где там собака зарыта. И пошли толковать так и сяк, Главное ведь что? Искали, стремились, великие силы на это положили... Доходили, правда, до них слухи, люди-то добрые предупреждали, что Снарк может и Буджумом оказаться, да все как-то надеялись, что обойдется, что -- не может того быть. Тем более, когда такой пред водитель с колокольчиком! Не обошлось. Ситуация обыкновенная, очень понятная. Тут можно представить себе и предприятие обанкротившееся, и девушку, разочаровавшуюся в своем "принце", и ... Стоит ли продолжать? Все, что начинается за здравие, а кончается за упокой, уложится в эту схему. В 40-х годах появилась такая теория, что Снарк -- это атомная энергия (и вообще научный прогресс), а Буджум -- ужасная атомная бомба (и вообще все, чем мы за прогресс расплачиваемся). Можно думать (и это едва ли не всего естественнее для нас с вами), что Снарк -- это некая социальная утопия, а Буджум -- чудовище тоталитаризма, в объятья которого попадают те, что к ней (к утопии) стремятся. Так сказать, за что боролись, на то и напоролись. Можно мыслить и более фундаментально. Тогда "Охота на Снарка" предстанет великой экзистенциальной поэмой о бытии, стремящемся к небытию, или новой "Книгой Экклезиаста" -- проповедью о тщете (но проповедью, так сказать, "вверх тормашками"). А может быть, дело как раз в том, что перед нами творение математика, то есть математическая модель человеческой жизни и поведения, допускающая множество разнообразных подстановок. Искуснейшая модель, честное слово! Недаром один оксфордский студент утверждал, что в его жизни не было ни единого случая, чтобы ему (в самых разнообразных обстоятельствах) не вспомнилась строка или строфа из "Снарка", идеально подходящая именно к этой ситуации. Страшно и подступиться к такой вещи переводчику. Вот ведь вам задача. БЛОХУ ПОДКОВАТЬ! Вообще, переводить игровые, комические стихи непросто. Как ни исхитряйся, как ни тюкай молоточком, хотя и дотюкаешься до конца и вроде бы сладишь дело, -- не пляшет аглицкая блошка, не пляшет заморская нимфозория! Тяжелы подковки-то. А нужно ли это делать, вообще, -- вот вопрос. Ведь и сам Снарк -- зверюга абсурдная, а тут его еще надо переснарковать, да перепереснарковать, да перевыснарковать. Суета в квадрате получается и дурная бесконечность. Но в конце концов сомнения были отброшены и к делу приступлено. Принцип перевода выбран с особым расчетом: хотелось, чтобы вещь оставалась английской и в тоже время естественно приложимой к русской ситуации. Снарк остался Снарком и Буджум Буджумом ввиду их широкой международной известности, других же персонажей пришлось малость перекрестить. Предводитель Bellman получил имя Балабона (за свой председательский колокольчик и речистость), другие члены его команды выровнялись под букву "Б": дело в том, что у Кэрролла они все начинаются на одну букву, и это ох как неспроста! Мясник (Butcher), весьма брутальный тип, благополучно превратился в брутального же Браконьера. Оценщик описанного имущества (Broker) -- в Барахольщика. Гостиничный мальчишка на побегушках (Boots), не играющий никакой роли в сюжете, -- в Билетера (а почему бы нет?). Адвокат (Barrister) претерпел самую интересную метаморфозу -- он сделался отставной козы Барабанщиком и при этом Бывшим судьей. Значит, так ему на роду написано. Ничего, пусть поддержит ударную группу (колокольчик и барабан) этого обобщенного человеческого оркестра, где каждый трубит, как в трубу, в свою букву "Б" -- быть, быть, быть! На этой опти-мистической (то есть отчасти и мистической) ноте мы закончим и плавно выпятимся за кулису.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Балабон, капитан и предводитель, Билетер, барахольщик, шляпный Болванщик, отставной козы Барабанщик, он же Бывший судья, Бильярдный маэстро, банкир, Булочник, он же Огрызок, Дохляк и пр.; Бо6ер, браконьер, А ТАКЖЕ Снарк, Буджум, Хворобей, Кровопир, Призрак дядюшки, Видения Суда, Обитатели гор и другие.

ВОПЛЬ ПЕРВЫЙ. ВЫСАДКА НА БЕРЕГ

'Вот где водится Снарк!' -- возгласил Балабон. Указав на вершину горы; И матросов на берег вытаскивал он, Их подтягивал за вихры. 'Вот где водится Снарк! Не боясь, повторю: Вам отваги придаст эта весть. Вот где водится Снарк! В третий раз говорю. То, что трижды сказал, то и есть'. Был отряд на подбор! Первым шел Билетер Дальше следовал шляпный Болванщик, Барахольщик с багром, чтоб следить за добром И козы отставной Барабанщик. Биллиардный маэстро -- -отменный игрок Мог любого обчистить до нитки; Но Банкир всю наличность убрал под замок Чтобы как-то уменьшить убыткики Был меж ними Бобер, на уловки хитер, По канве вышивал он прекрасно И, по слухам, не раз их от гибели спас. Но вот как -- -совершен но неясно. Был там некто, забывший на суше свой зонт, Сухари и отборный изюм, Плащ, который был загодя отдан в ремонт, И практически новый костюм. Тридцать восемь тюков он на пристань привез. И на каждом -- свой номер и вес; Но потом как-то выпустил этот вопрос И уплыл в путешествие без. Можно было б смириться с потерей плаща Уповая на семь сюртуков И три пары штиблет; но. пропажу ища, Он забыл даже, кто он таков. Его звали: 'Эй, там!' или 'Как тебя бишь! Отзываться он сразу привык И на 'Вот тебе на и на 'Вот тебе шиш`, И на всякий внушительный крик. Ну а тем. кто любил выражаться точней Он под кличкой иной Оыл знаком. В кругу самом близком он звался 'огрызком В широких кругах -- дохляком 'И умом не Сократ, и лицом не Парис, -- Отзывался о нем Балабон. -- Но зато не боится он Снарков и крыс, Крепок волей и духом силен!' Он с гиенами шутки себе позволял, Взглядом пробуя их укорить, И однажды под лапу с медведем гулял. Чтобы как-то его подбодрить. Он как Булочник, в сущности, взят был на борт, Но позднее признаньем потряс, Что умеет он печь только Базельский торт, Но запаса к нему не запас. Их последний матрос, хоть и выглядел пнем, -- Это был интересный пенек: Он свихнулся на Снарке, и только на нем, Чем вниманье к себе и привлек. Это был Браконьер, но особых манер: Убивать он умел лишь Бобров, Что и всплыло поздней, через несколько дней, Вдалеке от родных берегов. И вскричал Балабон, поражен, раздражен: 'Но Бобер здесь один, а не пять! И притом это -- мой, совершенно ручной, Мне б его не хотелось терять'. И, услышав известье, смутился Бобер, Как-то съежился сразу и скис, И обеими лапками слезы утер, И сказал: 'Неприятный сюрприз" Кто-то выдвинул робко отчаянный план: Рассадить их по двум кораблям. Но решительно не пожелал капитан Экипаж свой делить пополам. 'И одним кораблем управлять нелегко, Целый день в колокольчик звеня, А с двумя (он сказал) не уплыть далеко, Нет уж, братцы, увольте меня!' Билетер предложил, чтобы панцирь грудной Раздобыл непременно Бобер И немедленно застраховался в одной Из надежных банкирских контор. А Банкир, положение дел оценя, Предложил то, что именно надо: Договор страхованья квартир от огня И на случай ущерба от града. И с того злополучного часа бобер, Если он с браконьером встречался, Беспричинно грустнел, отворачивал взор И как девушка скромно держался.

ВОПЛЬ ВТОРОЙ. РЕЧЬ КАПИТАНА

Балабона судьба им послала сама: По осанке, по грации -- лев! Вы бы в нем заподозрили бездну ума, В первый раз на него поглядев. Он с собою взял в плаванье Карту морей, На которой земли -- ни следа; И команда, с восторгом склонившись над ней Дружным хором воскликнула: 'Да!' Для чего, в самом деле, полюса, параллели, Зоны, тропики и зодиаки? И команда в ответ: 'В жизни этого нет, Это -- чисто условные знаки. На обыденных картах-слова, острова, Все сплелось, перепуталось -- жуть! А на нашей, как в море, одна синева, Вот так карта -- приятно взглянуть!' Да, приятно... Но вскоре после выхода в море Стало ясно, что их капитан Из моряцких наук знал единственный трюк -- Балабонить на весь океан. И когда иногда, вдохновеньем бурля, Он кричал: 'Заворачивай носом! Носом влево, а корпусом -- право руля!' -- Что прикажете делать матросам? Доводилось им плыть и кормою вперед, Что, по мненью бывалых людей, Характерно в условиях жарких широт Для снаркирующих кораблей. И притом Балабон -- говорим не в упрек -- Полагал, и уверен был даже, Что раз надо, к примеру, ему на восток, То и ветру, конечно, туда же. Наконец с корабля закричали: 'Земля!' -- И открылся им брег неизвестный. Но, взглянув на пейзаж, приуныл экипаж: Всюду скалы, провалы и бездны. И, заметя броженье умов, балабон Произнес утешительным тоном Каламбурчик, хранимый до черных времен, -- Экипаж отвечал только стоном. Он им рому налил своей щедрой рукой, Рассадил, и призвал их к вниманью, И торжественно (дергая левой щекой) Обратился с докладом к собранью: 'Цель близка, о сограждане! Очень близка!' (Все поежились, как от морозу. Впрочем, он заслужил два-три жидких хлопка, Разливая повторную дозу.) 'Много месяцев плыли мы, много недель, Нам бывало и мокро, и жарко, Но нигде не видали -- ни разу досель! -- Ни малейшего проблеска Снарка. Плыли много недель, много дней и ночей, Нам встречались и рифы, и мели; Но желанного Снарка, отрады очей, Созерцать не пришлось нам доселе. Так внемлите, друзья! Вам поведаю я Пять бесспорных и точных примет, По которым поймете -- если только найдете,- Кто попался вам -- Снарк или нет. Разберем по порядку. На вкус он не сладкий, Жестковат, но приятно хрустит, Словно новый сюртук, если в талии туг, И слегка привиденьем разит. Он встает очень поздно. Так поздно встает (Важно помнить об этой примете), Что свой утренний чай на закате он пьет, А обедает он на рассвете. В-третьих, с юмором плохо. Ну, как вам сказать? Если шутку он где-то услышит, Как жучок, цепенеет, боится понять И четыре минуты не дышит. Он, в-четвертых, любитель купальных кабин И с собою их возит повсюду, Видя в них украшение гор и долин. (Я бы мог возразить, но не буду.) В-пятых, гордость! А далее сделаем так: Разобьем их на несколько кучек И рассмотрим отдельно -- Лохматых Кусак И отдельно -- Усатых Колючек. Снарки, в общем, безвредны. Но есть среди них. (Тут оратор немного смутился.) Есть и БУДЖУМЫ...' Булочник тихо поник И без чувств на траву повалился.

ВОПЛЬ ТРЕТИЙ. РАССКАЗ БУЛОЧНИКА

И катали его, щекотали его, Растирали виски винегретом, Тормошили, будили, в себя приводили Повидлом и добрым советом. И когда он очнулся и смог говорить, Захотел он поведать рассказ. И вскричал Балабон: 'Попрошу не вопить! И звонком возбужденно затряс. Воцарилася тишь. Доносилося лишь, Как у берега волны бурлили Когда тот, кого звали 'Эй, как тебя бишь', Речь повел в ископаемом стиле. 'Я, -- он начал, -- из бедной, но честной семьи...' 'Перепрыгнем вступленье -- и к Снарку! -- Перебил капитан. -- Если ляжет туман, Все труды наши выйдут насмарку'. 'Сорок лет уже прыгаю, боже ты мой! -- Всхлипнул Булочник, вынув платок. -- Буду краток: я помню тот день роковой, День отплытья -- о, как он далек! Добрый дядюшка мой (по нему я крещен) На прощание мне говорил...' 'Перепрыгнули дядю!' -- взревел Балабон И сердито в звонок зазвонил. 'Он учил меня так, -- не смутился Дохляк, -- Если Снарк -- просто Снарк, без подвоха, Его можно тушить, и в бульон покрошить, И подать с овощами неплохо. Ты с умом и со свечкой к нему подступай, С упованьем и крепкой дубиной, Понижением акций ему угрожай И пленяй процветанья картиной...' 'Замечательный метод! -- прервал Балабон. -- Я слыхал о нем, честное слово. Подступать с упованием (я убежден) -- Это первый закон Снарколова! '... Но, дружок, берегись, если вдруг набредешь Вместо Снарка на Буджума. Ибо Ты без слуху и духу тогда пропадешь, Не успев даже крикнуть 'спасибо'. Вот что, вот что меня постоянно гнетет, Как припомню -- потеет загривок, И всего меня этак знобит и трясет, Будто масло сбивают из сливок. Вот что, вот что страшит...' -- 'Ну, заладил опять! Перебил предводитель в досаде. Но уперся Дохляк: 'Нет, позвольте сказать! Вот что, вот что я слышал от дяди . И в навязчивом сне Снарк является мне Сумасшедшими, злыми ночами; И его я крошу, и за горло душу, И к столу подаю с овощами. Но я знаю, что если я вдруг набреду Вместо Снарка на Буджума -- худо! Я без слуху и духу тогда пропаду И в природе встречаться не буду'.

ВОПЛЬ ЧЕТВЕРТЫЙ. НАЧАЛО ОХОТЫ

Балабон покачал головой: 'Вот беда! Что ж вы раньше сказать не сумели? Подложить нам такую свинью -- и когда! -- В двух шагах от намеченной цели. Все мы будем, конечно, горевать безутешно, Если что-нибудь с вами случится; Но зачем же вначале вы об этом молчали, Когда был еще шанс воротиться? А теперь -- подложить нам такую свинью! -- Снова вынужден вам повторить я'. И со вздохом Дохляк отвечал ему так: 'Я вам все рассказал в день отплытья. Обвиняйте в убийстве меня, в колдовстве. В слабоумии, если хотите; Но в увертках сомнительных и в плутовстве Я никак не повинен, простите. Я в тот день по-турецки вам все объяснил, Повторил на фарси, на латыни; Но сказать по-английски, как видно, забыл Это мучит меня и поныне'. 'Очень, очень прискорбно, -- пропел Балабон. Хоть отчасти и мы виноваты. Но теперь, когда этот вопрос разъяснен, Продолжать бесполезно дебаты. Разберемся потом, дело нынче не в том, Нынче наша забота простая: Надо Снарка ловить, надо Снарка добыть -- Вот обязанность наша святая. Его надо с умом и со свечкой искать, С упованьем и крепкой дубиной, Понижением акций ему угрожать И пленять процветанья картиной! Снарк -- серьезная дичь! Уж поверьте, друзья, Предстоит нам совсем не потеха; Мы должны все, что можно, и все, что нельзя, Совершить -- но добиться успеха. Так смелей же вперед -- ибо Англия ждет! Мы положим врага на лопатки! Кто чем может себя оснащай! Настает Час последней, решительной схватки!' Тут Банкир свои слитки разменял на кредитки И в гроссбух углубился угрюмо, Пока Булочник, баки разъерошив для драки, Выколачивал пыль из костюма. Билетер с Барахольщиком взяли брусок И лопату точили совместно, Лишь Бобер продолжал вышивать свой цветок, Что не очень-то было уместно, -- Хоть ему Барабанщик ( и Бывший судья) Объяснил на примерах из жизни, Как легко к вышиванию шьется статья Об измене гербу и отчизне. Бедный шляпный Болванщик, утратив покой, Мял беретку с помпончиком белым, А Бильярдный маэстро дрожащей рукой Кончик носа намазывал мелом. Браконьер нацепил кружевное жабо И скулил, перепуган до смерти; Он признался, что очень боится 'бо-бо' И волнуется, как на концерте. Он просил: *Не забудьте представить меня, Если Снарка мы встретим в походе'. Балабон, неизменную важность храня, Отозвался: 'Смотря по погоде'. Видя, как Браконьер себя чинно ведет, И Бобер, осмелев, разыгрался; Даже Булочник, этот растяпа, -- и тот Бесшабашно присвистнуть пытался. 'Ничего! -- предводитель сказал. -- Не робей! Мы покуда еще накануне Главных дел. Вот как встретится нам ХВОРОБЕИ Вот тогда пораспустите нюни!'

ВОПЛЬ ПЯТЫЙ. УРОК БОБРА

И со свечкой искали они, и с умом, С упованьем и крепкой дубиной, Понижением акций грозили притом И пленяли улыбкой невинной. И решил браконьер в одиночку рискнуть, И, влекомый высокою целью, Он бесстрашно свернул на нехоженый путь И пошел по глухому ущелью. Но рискнуть в одиночку решил и Бобер, Повинуясь наитью момента И при этом как будто не видя в упор В двух шагах своего конкурента. Каждый думал, казалось, про будущий бой, Жаждал подвига, словно награды! -- И не выдал ни словом ни тот, ни другой На лице проступившей досады. Но все уже тропа становилась, и мрак Постепенно окутал округу, Так что сами они не заметили, как Их притерло вплотную друг к другу. Вдруг пронзительный крик, непонятен и дик, Над горой прокатился уныло; И Бобер обомлел, побелев точно мел, И в кишках Браконьера заныло. Ему вспомнилась милого детства пора, Невозвратные светлые дали -- Так похож был тот крик на скрипенье пера, Выводящего двойку в журнале. *Это крик Хворобья' -- громко выдохнул он И на сторону сплюнул от сглазу. -- Как сказал бы теперь старина Балабон, Говорю вам по первому разу. Это клич Хворобья! Продолжайте считать, Только в точности, а не примерно. Это -- песнь Хворобья! -- повторяю опять. Если трижды сказал, значит, верно'. Всполошенный бобер скрупулезно считал, Всей душой погрузившись в работу, Но когда этот крик в третий раз прозвучал, Передрейфил и сбился со счету. Все смешалось в лохматой его голове, Ум за разум зашел от натуги. 'Сколько было вначале -- одна или две? Я не помню-шептал он в испуге. 'Этот палец загнем, а другой отогнем.. . Что-то плохо сгибается палец; Вижу, выхода нет -- не сойдется ответ',- И заплакал несчастный страдалец 'Это -- легкий пример, -- заявил Браконьер. Принесите перо и чернила; Я решу вам шутя этот жалкий пример, Лишь бы только бумаги хватило'. Тут Бобер притащил две бутылки чернил, Кипу лучшей бумаги в портфеле... Обитатели гор выползали из нор И на них с любопытством смотрели. Между тем Браконьер, прикипая к перу, Все строчил без оглядки и лени, В популярном ключе объясняя Бобру Ход научных своих вычислений. 'За основу берем цифру, равную трем (С трех удобней всего начинать), Приплюсуем сперва восемьсот сорок два И умножим на семьдесят пять. Разделив результат на шестьсот пятьдесят (Ничего в этом трудного нет), Вычтем сто без пяти и получим почти Безошибочно точный ответ. Суть же метода, мной примененного тут, Объяснить я подробней готов, Если есть у вас пара свободных минут И хотя бы крупица мозгов. Впрочем, вникнуть, как я, в тайники бытия, Очевидно, способны не многие; И поэтому вам я сейчас преподам Популярный урок зоологии'. И он с пафосом стал излагать матерьял (При всеобщем тоскливом внимании) Забывая, что вдруг брать людей на испуг Неприлично в приличной компании. 'Хворобой -- провозвестник великих идей, Устремленный в грядущее смело; Он душою свиреп, а одеждой нелеп, Ибо мода за ним не поспела. Презирает он взятки, обожает загадки, Хворобейчиков держит он в клетке И в делах милосердия проявляет усердие, Но не жертвует сам ни монетки. Он на вкус превосходней кальмаров с вином, Трюфелей и гусиной печенки. (Его лучше в горшочке хранить костяном Или в крепком дубовом бочонке.) Вскипятите его, остудите во льду И немножко припудрите мелом, Но одно безусловно имейте в виду: Не нарушить симметрию в целом!' Браконьер мог бы так продолжать до утра, Но -- увы! -- было с временем туго; И он тихо заплакал, взглянув на Бобра, Как на самого близкого друга. И Бобер ему взглядом признался в ответ, Что он понял душою за миг Столько, сколько бы он и за тысячу лет Не усвоил из тысячи книг. Они вместе в обнимку вернулись назад, И воскликнул Банкир в умилении: 'Вот воистину лучшая нам из наград За убытки, труды и терпение!' Так сдружились они, Браконьер и Бобер (Свет не видел примера такого!), Что никто и нигде никогда с этих пор Одного не встречал без другого. Ну а если и ссорились все же друзья (Впрочем, крайне беззубо и вяло), Только вспомнить им стоило песнь Хворобья И размолвки их как не бывало!

ВОПЛЬ ШЕСТОЙ. СОН БАРАБАНЩИКА

И со свечкой искали они, и с умом, С упованьем и крепкой дубиной, Понижением акций грозили притом И пленяли улыбкой невинной. И тогда Барабанщик (и Бывший судья) Вздумал сном освежить свои силы, И возник перед ним из глубин забытья Давний образ, душе его милый. Ему снился таинственный сумрачный Суд И внушительный Снарк в парике И с моноклем в глазу, защищавший козу. Осквернившую воду в реке. Первым вышел Свидетель, и он подтвердил, Что артерия осквернена. И по просьбе Судьи зачитали статьи, По которым вменялась вина. Снарк (защитник) в конце выступления взмок -- Говорил он четыре часа; Но никто из собравшихся так и не смог Догадаться, при чем тут коза. Впрочем, мненья присяжных сложились давно, Всяк отстаивал собственный взгляд, И решительно было ему все равно, Что коллеги его говорят. -- Чтозагалиматья! -- -возмутился Судья. Снарк прервал его: -- Суть не в названьях, Тут важнее, друзья, сто восьмая статья Уложения о наказаньях. Обвиненье в измене легко доказать, Подстрекательство к бунту -- труднее, Но уж в злостном банкротстве козу обвинять, Извините, совсем ахинея. Я согласен, что за оскверненье реки Кто-то должен быть призван к ответу, Но ведь надо учесть то, что алиби есть, А улик убедительных нету. Господа! -- тут он взглядом присяжных обвел. -- Честь моей подзащитной всецело В вашей власти. Прошу обобщить протокол И на этом суммировать дело. Но Судья никогда не суммировал дел -- Снарк был должен прийти на подмогу; Он так ловко суммировать дело сумел, Что и сам ужаснулся итогу. Нужно было вердикт огласить, но опять Оказалось Жюри в затрудненье: Слово было такое, что трудно понять, Где поставить на нем ударенье. Снарк был вынужден взять на себя этот труд, Но когда произнес он: ВИНОВЕН! -- Стон пронесся по залу, и многие тут Повалились бесчувственней бревен. Приговор зачитал тоже Снарк -- у Судьи Не хватило для этого духу. Зал почти не дышал, не скрипели скамьи, Слышно было летящую муху. Приговор был: 'Пожизненный каторжный срок, По отбытьи же оного -- штраф'. -- Гип-ура! -- раза три прокричало Жюри, И Судья отозвался: Пиф-паф! Но тюремщик, роняя слезу на паркет, Поуменьшил восторженность их, Сообщив, что козы уже несколько лет, К сожалению, нету в живых. Оскорбленный Судья, посмотрев на часы, Заседанье поспешно закрыл. Только Снарк, верный долгу защиты козы, Бушевал, и звенел, и грозил. Все сильней, все неистовей делался звон -- Барабанщик очнулся в тоске: Над его головой бушевал Балабон Со звонком капитанским в руке.

ВОПЛЬ СЕДЬМОЙ. СУДЬБА БАНКИРА

И со свечкой искали они, и с умом, С упованьем и крепкой дубиной, Понижением акций грозили притом И пленяли улыбкой невинной. И Банкир вдруг почуял отваги прилив И вперед устремился ретиво; Но -- увы! -- обо всем, кроме Снарка, забыв, Оторвался он от коллектива. И внезапно ужасный пред ним Кровопир Появился, исчадие бездны, Он причмокнул губами, и пискнул Банкир, Увидав, что бежать бесполезно. -- Предлагаю вам выкуп -- семь фунтов и пять, Чек выписываю моментально! -- Но в ответ Кровопир лишь причмокнул опять И притом облизнулся нахально. Ах, от этой напасти, от оскаленной пасти Как укрыться, скажите на милость? Он подпрыгнул, свалился, заметался, забился, И сознанье его помутилось... Был на жуткую гибель Банкир обречен, Но как раз подоспела подмога. -- Я вас предупреждал! -- заявил Балабон, Прозвенев колокольчиком строго. Но Банкир слышал звон и не ведал, где он, Весь в лице изменился, бедняга, Так силен был испуг, что парадный сюртук У него побелел как бумага. И запомнили все странный блеск его глаз, И как часто он дергался, будто Что-то важное с помощью диких гримас Объяснить порывался кому-то. Он смотрел сам не свой, он мотал головой, Улыбаясь наивней ребенка, И руками вертел, и тихонько свистел, И прищелкивал пальцами звонко. -- Ах, оставьте его! -- предводитель сказал. Надо думать про цель основную. Уж закат запылал над вершинами скал: Время Снарком заняться вплотную!

ВОПЛЬ ВОСЬМОЙ. ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

И со свечкой искали они, и с умом, С упованьем и крепкой дубиной, Понижением акций грозили притом И пленяли улыбкой невинной. Из ущелий уже поползла темнота, Надо было спешить следотопам, И Бобер, опираясь на кончик хвоста, Поскакал кенгуриным галопом. -- Тише! Кто-то кричит' -- закричал Балабон. -- Кто-то машет нам шляпой своей. Это -- Как Его Бишь, я клянусь, это он, Он до Снарка добрался, ей-ей! И они увидали: вдали, над горой, Он стоял средь клубящейся мглы, Беззаветный Дохляк -- Неизвестный Герой -- На уступе отвесной скалы. Он стоял, горд и прям, словно Гиппопотам, Неподвижный на фоне небес, И внезапно (никто не поверил глазам) Прыгнул в пропасть, мелькнул и исчез. 'Это Снарк!' -- долетел к ним ликующий клик, Смелый зов, искушавший судьбу, Крик удачи и хохот... и вдруг, через миг, Ужасающий вопль: 'Это -- Бууу!..' И -- молчанье! Иным показалось еще, Будто отзвук, похожий на "-джум", Прошуршал и затих. Но, по мненью других, Это ветра послышался шум. Они долго искали вблизи и вдали, Проверяли все спуски и списки, Но от храброго Булочника не нашли Ни следа, ни платка, ни записки. Недопев до конца лебединый финал, Недовыпекши миру подарка, Он без слуху и духу внезапно пропал -- Видно, Буджум ошибистей Снарка!

КОНЕЦ