Idx.       

Кир Булычев. Поделись со мной...


- Авт.сб. "Чудеса в Гусляре". OCR & spellcheck by HarryFan, 12 September 2000
- Мне хочется туда вернуться. Но я никогда не смогу этого сделать. И наверно, мне придется до конца дней своих мучиться завистью... Но тогда я ни о чем не подозревал. Щелкнули и зажужжали двери лифта. Я сошел по пологому пандусу на разноцветные плитки космодрома и остановился, мысленно выбирая из толпы встречающих того, кто предназначен мне в спутники, - о моем приезде были загодя предупреждены. Человек, подошедший ко мне, был высок и поджар. У него были длинные, зеленоватые от постоянной возни с герселием пальцы, и уже поэтому, раньше чем он открыл рот, я догадался - коллега. - Как долетели? - спросил он, когда машина выехала из ворот космодрома. - Спасибо, - ответил я. - Хорошо. Нормально долетел. В моих словах скрывалась вежливая неправда, потому что летел я долго, часами ждал пересадок в неуютных, пахнущих металлом и разогретым пластиком грузовых портах, почти терял сознание от перегрузок, казавшихся вполне безобидными другим пассажирам в этой части галактики. Встречавший ничего не ответил. Только чуть поморщился, словно страдал от застарелой зубной боли и прислушивался к ней, к очередному уколу, неизбежному и заранее опостылевшему. Прошло еще минуты три, прежде чем он вновь заговорил. - Вам, наверно, трудно было лететь на нашем корабле? Вы не привыкли к таким перегрузкам. - Да, - согласился я. - Голова болит? - спросил он. Я не ответил, потому что увидел, что его настиг новый укол боли. - Голова болит? - спросил он снова. И добавил, словно извинялся: - К сожалению, ваши корабли сюда прилетают редко. Только теперь, отъехав несколько километров от космодрома, мы очутились в новой стране. До того был планетный вокзал, а они одинаковы во всей галактике. Они безлики, как безлики все вокзалы, уезжают ли с них поезда, улетают ли самолеты, стартую ли космические диски. И чем дальше мы отъезжали, тем особенней, неповторимей становился весь мир вокруг, потому что здесь, вне большого города, легко воспринимающего моды галактики, все развивалось своими путями и лишь деталью, мелочью могло напоминать виденное раньше. Но, как всегда, именно мелочи скорее останавливали взгляд. Было интересно. Я даже забыл о боли в голове и дурноте, преследовавшей меня после посадки. Я чувствовал себя бодрее, и воздух, влетавший в открытое окно машины, был свеж, пахнул травой и домашним теплом. На окраине города, среди невысоких зданий, окруженных садами, мой спутник снизил скорость. - Вам лучше, надеюсь? - спросил он. - Спасибо, значительно лучше. Мне нравится здесь. Одно дело читать, видеть изображения, другое - ощутить цвет, запах и расстояние. - Разумеется, - согласился мой спутник. - Вы остановитесь пока у меня. Это удобнее, чем в гостинице. - Зачем же? - сказал я. - Я не хочу вас стеснять. - Вы меня не стесните. Машина свернула в аллею, огибавшую крутой холм, и вскоре мы подъехали к спрятавшемуся в саду двухэтажному дому. - Подождите меня здесь, - сказал мой спутник. - Я скоро вернусь. Я ждал его, разглядывая цветы и деревья. Я чувствовал себя неловко оттого, что вторгся в чужую жизнь, не нуждавшуюся в моем присутствии. Окно на втором этаже распахнулось, худенькая девушка выглянула оттуда, посмотрела на меня быстро и внимательно и согласно кивнула головой, не мне, а кому-то стоявшему за ее спиной. И тут же отошла от окна. И мне вдруг стало легко и просто. Что-то в лице девушки, в движении рук, распахнувших окно, во взгляде, мимолетно коснувшемся меня, отодвинуло в глубину сознания, стерло превратности пути, разочарование, вызванное сухой встречей, неизвестно чем чреватую необходимость прожить здесь два или три месяца, прежде чем можно будет отправиться в обратный путь. Я был уверен, что девушка спустится ко мне, и ожидание было недолгим. Она возникла вдруг в сплетении ветвей, и растения расступились, давая ей дорогу. - Вам скучно одному? - спросила она, улыбаясь. - Нет, - сказал я. - Мне некуда спешить. У вас чудесный сад. Девушка была легко одета, жесты ее были угловаты и резки. - Меня зовут Линой, - сказала она. - Я покажу вам, где вы будете жить. Отец очень занят. Больна бабушка. - Простите, - сказал я. - Ваш отец ничего не говорил мне об этом. Я поеду в гостиницу... - И не думайте, - возразила Лина. Ее глаза были странного цвета - цвета старого серебра. - В гостинице будет хуже. Там некому за вами присмотреть. А нас вы никак не стесните. Он поручил мне о вас заботиться. А сам остался с бабушкой. Наверно, я должен был настоять на переезде в гостиницу. Но я был бессилен. Мной овладела необоримая уверенность, что я очень давно знаком с Линой, с этим домом-садом, что принадлежу этому дому, и все во мне воспротивилось возможности покинуть его и остаться одному в безликом равнодушии гостиницы. - Вот и отлично, - сказала Лина. - Дайте мне руку. Пойдем в дом. Лина показала комнату, в которой мне предстояло жить, помогла разобрать вещи, провела в бассейн с теплой, бурлящей колючими пузырьками водой. Бассейн был затемнен почти сомкнувшимися над ним ветвями деревьев. Потом она увела меня на плоскую крышу дома, где расположился ее шумный зоопарк - полосатые говорящие кузнечики, шестикрылые птицы, синие рыбки, дремлющие в цветах, и самая обычная для меня, но крайне ценимая здесь земная кошка. Кошка не обратила на меня никакого внимания, и Лина сказала: - А я была уверена, что она обрадуется. Даже обидно. Лина оставалась со мной до самого вечера, и я мало кого видел, кроме нее. Иногда Лина просила прощения и убегала. Я говорил: "У вас же, наверно, много дел. Не обращайте на меня внимания". Но как только я оставался один, возвращалось тягостное ощущение одиночества, физического неудобства и тоски. Я подходил к полкам с книгами, вытаскивал какую-нибудь из них и тут же ставил на место, выходил в сад, и возвращался снова в дом, и все время прислушивался к звуку ее шагов. Лина прибегала, касалась меня кончиками пальцев и спрашивала: - Вы не соскучились? И я отвечал: - Немного соскучился. Раз я решился и даже рассказал ей о том, как меня излечивает от недомоганий и дурных мыслей ее присутствие. Лина улыбнулась и ответила, что к ужину вернется ее брат, привезет лекарства, которые излечат меня от последствий перелета. - К утру вы будете как новенький. Все исчезнет. - А вы? - Я? - Вы не исчезнете? Как добрая волшебница? - Нет, - сказала Лина уверенно. - Я буду завтра. За ужином вся семья, кроме больной бабушки, собралась за длинным столом. Неожиданно для меня обнаружилось, что в доме, который казался совершенно пустым, живет не меньше десяти человек. Хозяин дома, усталый и бледный, сидел рядом со мной и следил за тем, чтобы я выпил все лекарства, привезенные его сыном, студентом-медиком. Лекарства, как им и положено, оказались неприятными на вкус, но я был послушен и никому не сказал, что единственным настоящим и безотказным лекарством считаю Лину. Лина сочувствовала мне и даже морщилась, если в ходе лечения мне попадалась особо отвратительная таблетка. Хозяин дома сказал, что его матери лучше. Она уснула. Несмотря на усталость и бледность, он был разговорчив, смешлив и являл собой контраст тому угрюмому человеку, который встретил меня на космодроме. Тогда он был обеспокоен состоянием матери, теперь же... - Она проснулась, - сказал вдруг хозяин. Я невольно прислушался. Ни кашля, ни вздоха - в доме абсолютная тишина. - Я поднимусь к ней, - сказал его сын. - Ты устал, отец. - Что ты, - возразил хозяин. - У тебя завтра занятия. - А разве ты свободен? - Мы пойдем вместе, - сказал отец. - Извините. Лина проводила меня до комнаты и сказала: - Надеюсь, вы уснете. - Обязательно, - согласился я. - Особенно если среди лекарств было и снотворное. - Разумеется, было, - сказала Лина. - Спокойной ночи. Я и в самом деле быстро заснул. На следующий день я встал совершенно здоровым. Я поспешил в сад, надеясь встретить Лину. Она меня ждала там, у бассейна. Я хотел было рассказать ей, как хорошо я спал, как я рад этому душистому утру и встрече с ней, но Лина мне и рта не дала раскрыть. - Ну и отлично, - сказала она, словно прочла мои мысли. - Бабушке тоже лучше. Сейчас отец отвезет вас в институт. А вечером я буду ждать. И вы расскажете, как работаете, что интересного увидели. - Вы и сами догадаетесь. - Почему? - Вы можете читать мысли. - Неправда. - Я не могу ошибиться. Вы ведь не стали дожидаться, пока я сам скажу, как себя чувствую. Вчера ваш отец поднялся из-за стола, потому что проснулась бабушка. А в доме было тихо. Он ничего не мог услышать. - Все равно неправда, - сказала Лина. - Зачем читать чужие мысли? И ваши в том числе. - Незачем, - согласился я. И мне было чуть грустно, что Лине дела нет до моих столь лестных для нее мыслей. - Доброе утро, - сказал отец Лины, спускаясь в сад. - Вы сегодня совсем здоровы. Я рад. - Все-таки я прав, - сказал я тихо Лине, прежде чем последовать за ее отцом. - Зачем читать мысли? - повторила она. - У вас все на лице написано. - Все? - Даже слишком много. Прошло несколько дней. Днем я работал, а вечером бродил по городу, выбирался в поля, в лес, к берегу большого соленого озера, в котором водились панцирные рыбы. Иногда я был один, иногда с Линой. Я привык к моим хозяевам, познакомился еще с двумя или тремя инженерами. Но при всей обычности моего существования меня ни на минуту не оставляло ощущение действительной необычности окружающих людей. Я почти уверился в их способности к телепатии. Порой я чувствовал себя неловко с Линой, потому что ловил себя на какой-нибудь мысли, которой не хотел бы делиться с ней. Мне казалось, что она слышит беззвучные слова и посмеивается надо мной. Раз я шел по улице. Улица была зеленой и извилистой, как почти все улицы в том городе. Передо мной шли мальчишки. Они гнали мяч, а я шел сзади, смотрел и боролся с желанием догнать их и ударить по мячу. Я не заметил торчащего из земли корня. Споткнулся, упал, ушибся коленом о камень, и боль была так неожиданна и резка, что я вскрикнул. Мальчишки остановились, будто мой крик ударил их. Мяч одиноко катился под откос, а они забыли о нем, обернулись ко мне. Я попытался улыбнулся и помахал им рукой - идите, мол, дальше, догоняйте свой мячик, пустяки, мне совсем не больно. А они стояли и смотрели. Я приподнялся, но встать не смог. Видно, растянул сухожилие. Мальчишки подбежали ко мне. Один, постарше, спросил: - Вам очень больно? - Нет, не очень. - Я сбегаю за врачом, - сказал другой. - Беги, - сказал старший. - Мы подождем здесь, пока ты вернешься. - Да что вы, ребята, - сказал я. - Растянул сухожилие. С кем не бывает? Сейчас пройдет. - Конечно, - ответил старший. И, как будто послушавшись его, боль ослабла, спряталась. Мальчишки смотрели на меня серьезно, молчали. Только самый маленький вдруг заплакал, и старший сказал ему: - Беги домой. Тот убежал. Подошел врач. Он жил, оказывается, в соседнем доме. Осмотрел ногу, сделал укол, и мальчишки сразу исчезли, лишь стук мяча еще некоторое время напоминал о них. Врач помог мне добраться до дома. Я отказывался, уверял его, что дойду и сам. - Мне уже не больно. Больно было только в первый момент. Мальчики могли бы подтвердить. - Вы гость у нас? - спросил врач. - Да. - Тогда понятно, - сказал врач. Дома, несмотря на ранний час, все были в сборе. Бабушке стало хуже. Настолько, что надо было срочно везти в больницу, оперировать. Я подошел к Лине. Она была бледна, под глазами синяки, лоб морщился. - Все обойдется, все будет хорошо, - сказал я. Она не сразу расслышала. Оглянулась, будто не узнала. - Все обойдется, - повторил я. - Спасибо. Вы упали? - Ничего страшного. Уже не больно. - А бабушке очень больно. - А почему ей не сделают укол? На меня он подействовал сразу. - Нельзя. Уже ничего не помогает. - Я хотел бы быть чем-нибудь полезен. - Тогда уйдите. - Она сказала, явно не желая меня обидеть. Ровным, бесцветным голосом, будто попросила принести воды. - Отойдите подальше. Вы мешаете. Я ушел в сад. Я был лишним. Я и в самом деле старался не обижаться. Ей ведь плохо. Им всем плохо. Я видел, как они уехали. Я остался один в доме. Поднялся наверх, в зоопарк. Кошка узнала меня, подошла к сетке и потерлась о нее, выгибая хвост. Домашним кошкам не положено жить в клетках, но она была здесь экзотическим, редким зверем. Я тоже был редким зверем, который не понимал происходившего и не мог рассчитывать на понимание. А ведь мне казалось, что мы с этими людьми стали близки. Моя неполноценность обнаружилась в неподходящий момент, но в чем неполноценность? Я понимал, что надо поехать в больницу, - там я узнаю нечто важное. Никто не звал меня туда, и, вернее всего, мое присутствие будет нежелательным. И все-таки я не мог не поехать. Меня никто не остановил у входа в больницу. Лишь девушка у серого пульта спросила, не помочь ли мне. Я назвал имя бабушки, и девушка проводила меня до лифта. Я шел по длинному коридору, странному, совсем не больничному коридору. Вдоль стен его стояли кресла, вплотную друг к другу. В креслах сидели люди. Они были здоровы, совершенно здоровы. Они сидели и молчали, и им было больно. У матовой двери в операционную я увидел моих друзей. И Лину, и ее отца, и братьев. Тут же, в соседних креслах, сидели наши общие знакомые - те, кто работал вместе с нами, жил рядом. Лина взглянула на меня. Зрачки ее скользнули по моему лицу. И в них была боль. Я опустился в свободное кресло. Неловко было рассматривать людей, которым до меня нет дела. Я уже знал то, что казалось тайной час назад. Ждать пришлось недолго. Неожиданно, словно невидимый колдун провел над ними ладонью, они ожили, просветлели, зашевелились. Кто-то сказал: "Дали наркоз". Они договорились, кто останется дежурить здесь, кто вернется после операции, когда наркоз перестанет действовать. Лина подошла ко мне. Я встал. - Извините, - сказала она. - Я очень виновата, но вы же понимаете... - Понимаю. Как же я могу сердиться? Мне только грустно, что я чужой. - Не надо. Вы ведь не виноваты. - Знаете, когда я сегодня упал, ко мне подбежали ребята. И оставались рядом, пока не пришел доктор. - А как же иначе? К нам подошел ее отец. - Спасибо, что вы пришли, - сказал он. - Захватите, пожалуйста, с собой Лину. Мы тут без нее справимся. Профессор уверил меня, что операция пройдет удачно. - Я останусь, отец, - сказала Лина. - Как знаешь. - Поймите, - сказала Лина, когда отец отошел. - Очень трудно было бы объяснить все с самого начала. Для нас это так же естественно, как есть, пить, спать. Детей учат этому с первых дней жизни. - Это всегда так было? - Нет. Мы научились этому несколько поколений назад. Но потенциально это было всегда. Может, и в вас тоже, скрытое в глубине мозга. Даже странно думать, что другие миры лишены этого. Ведь в каждом разумном существе живет желание обладать такой способностью. Неужели нет? - Да, - сказал я. - Если рядом с тобой человеку плохо. Особенно если плохо близкому человеку. Хочется разделить боль. - И не только боль, - возразила Лина. - Радость тоже. А помнишь первый день? Когда ты прилетел? Ты себя гадко чувствовал. Отец мало чем мог тебе помочь - основной груз бабушкиной боли падает на него, он сын. Даже встречая тебя на космодроме, он должен был помогать бабушке. А это тем труднее, чем дальше ты от человека, которому помогаешь. А тебе показалось, что отец невежлив. Правда? - Не совсем, но... - А ведь ему пришлось еще взять на себя и твою дурноту. Ты гость. И у тебя болела голова. - Жутко болела. - Я просто удивляюсь, как отец доехал до дома. И он сразу сменил меня у бабушкиной постели. Я увидела тебя в окно, и ты мне понравился. Я оставалась с тобой весь день, и весь день из-за тебя у меня разламывалась голова. - Прости, - сказал я. - Я же не знал. Я подумал, что именно сейчас, в больнице, мы незаметно перешли на "ты". Наверно, следовало бы сделать это раньше. - Прости, - повторил я. - Но ведь так даже лучше. Представляю, как бы ты расстроился, узнав об этом. - Я бы уехал. - Я знаю. Хорошо, что ты не уехал. А теперь иди. Я вернусь утром. И постучу к тебе в дверь. Мы договорим. Я вновь миновал длинный коридор больницы, где сидели родственники и друзья тех, кому плохо. Они пришли сюда, чтобы разделить боль других людей. И не было никакой телепатии. Просто люди знали, что нужны друг другу. Я добрел до дому пешком. Чуть побаливала нога, но я старался не думать о боли. Иногда она возникала и пыталась овладеть мною. И тот из прохожих, кто оказывался ко мне ближе всех, оглядывался, смотрел на меня, и мне сразу становилось легче. Но я прибавлял шагу, чтобы не утруждать людей. Мне встретились молодые женщины. Они несли по большой охапке цветов. Они смеялись, болтая о чем-то веселом. Они увидели мою постную физиономию и наградили меня своей радостью. Чужая радость обдала меня душистыми свежими брызгами. Старик, сидевший на лавочке опершись о трость, подарил мне спокойствие. Так бывало со мной и раньше, но я не замечал связи между своими ощущениями и другими людьми. Им и труднее и легче жить, чем нам. Они могут дарить и принимать дары, вернее - должны. Ни один из них не может отгородиться от людей потому, что если мы видим человеческие слезы, то они чувствуют их. А ведь зрение куда менее совершенно. В тот день я стал завистником. Я завидую им и даже порой чувствую к ним нечто вроде неприязни. Я всегда буду чужим для них, как нищий среди щедрых богачей. Я могу принимать дары, но не способен дарить сам. Когда настал срок, я улетел на Землю. На космодром меня провожала только Лина. С остальными я простился в городе. Так было уговорено заранее. - Я хотела бы улететь с тобой на Землю, - сказала Лина. - Нет, - сказал я. - Ты же знаешь. На Земле тебе будет слишком трудно. Ты же не сможешь делить только мою радость и только мою боль. - Не смогу, - согласилась Лина. - Ты прав. И это очень печально. - А я не смогу жить с тобой, понимая, как ты одинока, и не в силах прийти к тебе на помощь, если моя помощь станет тебе нужна. - Но, может, ты все-таки останешься с нами? Здесь? Со мной? - В голосе ее не было уверенности. - Ты вспомни, - сказал я, - тот день, когда твоей бабушке сделали операцию, я пришел к вам, но я был слепым между зрячими. Я не смогу остаться. Это все уже было сказано и вчера и позавчера. Мы лишь повторяли диалог, зная, чем он закончится, но мы не могли не повторить его, потому что оставалась нелепая надежда, будто можно найти какой-то компромисс, что-то придумать, и тогда не будет нужды расставаться. А когда я уже стоял у трапа, Лина подошла ко мне совсем близко, так что я видел черные точки в ее серебряных глазах, и сказала: - Запомни, каково мне сейчас. И к моей тоске прибавилась ее тоска, и стало темно, и я схватился за ее руку, чтобы не упасть. Но никто из проходивших мимо пассажиров не помог мне, не разделил со мною эту тоску, потому что в жизни есть моменты, когда надо удержаться от того, чтобы прийти на помощь. Потом был путь, перегрузки и тряска. Пересадки в неуютных, пахнущих металлом и разогретым пластиком грузовых портах, безликие гостиницы и пресные завтраки у блестящих одинаковых стоек буфетов. Но я был совершенно здоров и чувствовал себя отлично. Я знал, почему - там, далеко, Лина сидит в своей комнате на втором этаже и сжимает ладонями голову - так больно и дурно ей. И я был сердит на нее, я старался убедить ее - забудь обо мне, глупая, милая, не отнимай у меня эту боль... Мне так хочется вернуться туда, но я никогда не смогу этого сделать.